Выживут только любовники

Между шотами и тупыми сторис, между громкой музыкой и пустыми обещаниями, между входящими и неотвеченными, между гастролями и отдыхом, между попытками вернуться в привычный ритм и пьяным угаром тебя снова нет. И уже никогда не будет. Прежней.

- Отстань, мне не нужна помощь, - смеётся она, поднимая голову к небу и вдыхая холодный воздух. Яркая вывеска «THE TOY» слепит глаза, и она на секунду зажмуривается, выдыхая приторно сладкий дым от ашкьюди и облизывая пересохшие губы. Это ведь ещё не страшно. Это ведь ещё не пол и даже не потолок. Ещё ведь не скручивает от собственной беспомощности и безысходности. И не хочется кричать о том, как тебе больно, потому что внутри всё настолько онемело, что боль не чувствуется, как при анестезии. Послеразводной анестезии. Почти как послеродовая депрессия. Только хуже. - Тебе уже хватит, - настаивает он и тянет её в обратную сторону от входа, - Поехали домой... Она смотрит на него так отрешённо и в то же время недоуменно, что становится тошно им обоим. Она делает неуверенный шаг вперёд, наклоняясь так близко, что едва ли не касаясь его губ, и недовольно произносит: «Отъебись», резко вырывая свою руку из его хватки. Из её рта снова вырывается наружу этот ебучий сладкий дым, и она скрывается за широкой дверью клуба, не вызывая никаких вопросов у фэйсконтроля. Не вызывая вообще никаких вопросов. Ей не нужна ничья помощь – так она решила на второй день после предательства мужа. Решила, что справится со всем сама и вывезет всё тоже сама. И суды, и дочь, и съёмки, и предстоящие гастроли в недалёком будущем, и даже коронавирус. Силы кончились. Быть хорошей матерью, дочерью, подругой, дальней родственницей, артисткой, бывшей женой, любовницей, свободной девушкой, классной тёлкой, мудрой женщиной, добрым человеком. Всех любить, прощать, понимать, принимать, выкупать, выслушивать, обнимать. Всем верить, улыбаться, обещать, признаваться, открываться, разочаровываться. Ей всё ещё не нужна помощь, и она в это свято верит. Потому что ничего уже не поможет. Ни цветы, ни обещания, ни предложение руки и сердца, ни две полоски на тесте, ни свадьба, ни медовый месяц в Греции, ни телефонные звонки, ни смски, ни второй скрининг, ни переезд, ни тренировочные схватки, ни рождение дочери, ни её первые шаги, ни Кремль, ни «Голос», ни хоккей, ни годовщина свадьбы, ни Мальдивы – ни-че-го. Он не идёт внутрь следом за ней: он ничего этим не добьётся, в особенности её саму. Его никто не просил о помощи, правда. Ни тогда в 2014, ни сейчас – в 2021. Он остаётся у входа, безуспешно набирая её номер и по кругу прогоняя гудки до фразы «Вас приветствует автоответчик», а затем сбрасывая и мысленно посылая её к чёрту. Он мог бы всё бросить, забить, забыть и уехать домой спать. В конце концов, уже ночь. Он мог бы и вовсе не приезжать и не делать вид, что ему важно, где она, с кем и в каком состоянии. Это не его заботы. Но, как оказалось, не мог... Она чувствует себя паршиво, и очередной коктейль уже не способен стереть из памяти разговор десятиминутной давности с человеком, которого здесь априори быть не должно, но он здесь... вернее, там, у входа, пока она здесь – за одним из столиков в окружении «друзей». Сейчас это просто вечер пятницы, который не вмещает в себя ничего, кроме отдыха после тяжёлой рабочей недели, но что дальше?... Роял Арбат? Сохо? Джипси? Ведь куча малолеток под спидами и эскортницы – это тот самый контингент, который жизненно необходим в 34. Дальше только дно... социальной лестницы. И, конечно, как жаль, что сгорел La Barge – контрольный выстрел в голову. Потрачено. Тупая сука. Это всё уже не вставляет. Ни прокуренные кальяном лёгкие, ни сорванный в караоке голос, ни пропитая печень, ни пониженный гемоглобин. Всё это остаётся в далёком прошлом. По крайне мере, должно там оставаться. И вопрос только один: после какого по счёту лонг-айленда ты поймёшь это?.. Она одумывается только в тот момент, когда уже ничего не соображает, словно в один из последних коктейлей было что-то подмешано, что не исключено. Она выходит на улицу, но уже насовсем и уже не одна, и оба этих пункта будут действительны ещё пару минут. Пару метров. Пару десятков ударов сердца. Ударов по лицу. Выстрелов в голову. В сердце. Порочный круг. Порочный не потому что замкнутый. Она ничего не помнит на утро: ни как добралась до дома, ни той потасовки возле клуба, устроенной им из-за неё. Отбить её прошедшей ночью стоило ему разбитой губы. Отбить её семь лет назад – стоило безрезультатно разбитого сердца. Она не помнит, как он буквально забрал её из рук ухажёра, что отчаянно спаивал её на протяжении всего вечера; как её тянули в разные стороны, словно куклу, обращаясь, как с вещью; как едва устояла на ногах в тот момент, когда он всё-таки получил по лицу за свою чрезмерную наглость и попытки лишить её очередного случайного секса, по её состоянию больше походящего на изнасилование. Она ничего не помнит, кроме своего хрипло-истошного «Отпусти», адресованного не ему, а тому, кто мёртвой хваткой удерживал её до последнего, как добычу, пойманную на алкоголь и тупые подкаты.

***

Он листает ленту Инстаграма, попутно закидывая капсулу в кофемашину в надежде хотя бы немного взбодриться после бессонной ночи, подаренной его впоследствии гостьей. Он, в отличие от неё, всё помнит и хочет поскорее забыть, но ссадина на опухшей губе предусмотрительно не даёт этого сделать. Он приносит ей стакан воды и таблетку от головы по классике; будит тем, что раздвигает в спальне плотные шторы, не пропускающие сквозь себя дневной свет; ненавидит - без объяснений и любит - определённо точно. - А я где? - растерянно спрашивает она, с пятой попытки открывая глаза. - Хочу ответить тебе рифмой, - глухо отзывается он, разворачиваясь к ней лицом, - Потому что именно там ты сейчас и находишься... - Сложно, - тихо подмечает она, замечая стакан воды на краю прикроватной тумбочки и мысленно благодаря его за это. - Что ты, блять, творишь с собой и со своей жизнью? - не выдерживает он, пронзая её своим презрительным взглядом, как будто в этом есть толк. Смысл. Логика. Предварительно закинувшись таблеткой, она молча опустошает стакан почти залпом, сонно глядя на него снизу вверх и пытаясь для начала понять, какой вообще год, месяц и день недели. - У меня всё хорошо, - уже бодрее заявляет она, по неменяющемуся взгляду понимая, что его не устраивает такой ответ. Кто сказал, что анальгин – это сыворотка правды, после которой она обязана сразу кинуться ему на шею и рассказать обо всём, что её тревожит? Разве за то время, что они не виделись, он успел открыть кабинет психолога на дому? - Знаешь, что это? - он указывает на свою разбитую губу, вот-вот собираясь раскрыть интригу, не дождавшись её даже малейших предположений, - Это я сегодня ночью получил за то, что пытался спасти тебя и забрать у какого-то мужика, который хотел увезти тебя хер пойми куда... - Я не просила меня спасать, - пожимает плечами она, натягивая одеяло повыше и прижимая его к груди. К вопросу о том, где её платье, они вернутся чуть позже. - Я вообще ни о чём тебя не просила... Он с трудом контролирует свои эмоции, чтобы не ударить её; чтобы просто не убить – чтобы она сделала это сама, раз ей так по душе. Он хочет уйти отсюда и никогда её больше не видеть. И ничего о ней больше не знать. Но помочь ей он хочет сильнее, даже если она в этой помощи всё так же не нуждается, как и в нём самом. Она внимательно наблюдает за ним и ловит каждый вдох, каждый выдох, каждую эмоцию на его лице. Она чувствует, как её подташнивает то ли после вчерашнего, то ли от этой ситуации в целом. Она тоже хочет уйти отсюда и ничего ему не объяснять, потому что за последние месяцы наобъяснялась уже столько, что не хватит ни сил, ни времени вспомнить и пересчитать. - Пожалуйста, - разводит руками он, не услышав в ответ банального «Спасибо». - Меня не надо спасать, - она мотает головой, прикрывая глаза на выдохе, - Меня уже не от чего спасать... - говорит она вместо «Меня уже не спасти». - Ты правда не понимаешь, чем всё это может кончиться, или просто делаешь вид? - хмурится он. - Наверно, самое страшное, что я всё прекрасно понимаю, но ничего не чувствую, - она говорит очень медленно, аккуратно подбирая наиболее подходящие слова, - Ни страха, ни боли, веришь, нет? И я больше не хочу ничего чувствовать никогда. - Так не бывает, - он возражает и даже готов поспорить, что это не так, - Пока ты живой человек, ты всё чувствуешь и ощущаешь, а бежать от себя некуда, Поль, это же замкнутый круг. - Я перестала плакать, - продолжает она, без труда выдавливая из себя восторженную улыбку, - Как будто разучилась, прикинь? Иногда так хочется разрыдаться от души, как раньше, а не получается. Я настолько выжата, уничтожена и разбита морально, что кроме как бежать от себя больше ничего не остаётся. В его утешительном арсенале не находится подходящих слов поддержки, которые смогли бы ей чем-то помочь. Он как будто слышит то, о чём и так догадывался, но в оригинале это звучит гораздо хуже, чем в его голове. Ей правда настолько плохо: она не сошла с ума и не слетела с катушек, она делает всё это намеренно, просчитывая все риски наперёд и сливаясь с ними в одно целое. - Хочешь кофе? - абсолютно серьёзно спрашивает он, вынуждая её искренне усмехнуться. Что ещё он может ей предложить в данной ситуации? Чай? Сигарету? Свою любовь? Что из того, что у него есть, поможет ей не чувствовать себя так хреново? - Хочу, - кивает она, успев слегка побороть свой похмельный синдром, особенно, если учесть, что он в её жизни – не самое страшное. Это лишь второстепенное. После его ухода она остаётся наедине с собой, ещё несколько минут прокручивая в голове расплывчатые эпизоды прошедшей ночи в попытке вспомнить и понять, в какой момент её мозг отключился вместе с инстинктом самосохранения; почему жажда саморазрушения оказалась сильнее здравого смысла; и главное, почему из всего множества друзей и знакомых именно ему было дело до её состояния вчерашним вечером.

Между зеркальным отражением и фронтальной камерой айфона, между голосовыми в воттсе и бронью столика в ресторане на вечер, между открытым авиасообщением с Дубаем и уютным коттеджем на Новой Риге, между чашкой кофе и электронной сигаретой, завалявшейся на дне клатча, между вчерашним платьем с откровенным декольте и его домашней футболкой ты выбираешь второе и обещаешь себе больше не врать. Хотя бы сегодня. Хотя бы ему.

- Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, - подмечает она, сидя на другом конце дивана с чашкой свежесваренного кофе, - Зачем ты тонешь вместе со мной? Неужели у тебя нет других дел? - Просто если ты всё-таки утонешь, все мои дела перестанут иметь значение, - разводит руками он, принимая эту игру в метафоры. Но она не утонет, и они оба это прекрасно знают. Даже если всё будет совсем плохо, он появится из ниоткуда в самый последний момент и вытащит её, достав с самого дна. Даже если пройдёт очень много лет. Даже если у них, у каждого будет по 10 детей и 10 кошек. Всегда. Он не спрашивает её о том, что это было, и почему она предпочла уходить от проблем именно таким способом. Таким сомнительным способом. Он не спрашивает про дочь, про маму и про подруг – она никогда не делала смыслом своей жизни других людей. Он не спрашивает ничего из того, что могло бы прояснить ситуацию ещё больше. Ему это не нужно. Во впивающемся под кожу лезвии куда больше правды, чем в её серо-зелёных глазах, но это не её методы. Сдаваться и опускать руки не в её стиле. Даже когда этот безумный алкотрип по московским клубам и барам, наконец, кончится. Даже когда она поймет, что любая эйфория заканчивается, как приход. И начинается ломка. Если отмотать назад, где-то наверняка есть тот тёплый майский вечер, где они только вдвоём, и ещё нет ни устриц, ни кальяна, ни финала «Голоса», ни заказных статей, ни задержки, ни обид. Тот вечер со вкусом арбузной жвачки и запахом сырого асфальта после небольшого дождя, с уютной атмосферой и совместными планами, с саундтреком самого ужасного на свете рэпа из всего, что она могла вспомнить в тот момент, и с их бесконечным смехом от его реакции на её столь неожиданный выбор музыкальной композиции. «Город Че, ты помнишь эту парочку...». Они вспоминают всё это прямо сейчас, и им снова становится ужасно смешно, потому что нет ничего более совместного, чем воспоминания. Даже общие дети иногда не гарантируют равноценную значимость. И совместность. И уж тем более любовь. Её айфон вибрирует, лёжа на диване и оповещая свою хозяйку о новых входящих сообщениях, которые он тоже невольно видит. И пробегаясь глазами по тексту, мгновенно меняется в лице. Она не то что не спешит отвечать, а даже не берёт телефон в руки, попросту игнорируя его существование. - Ты никуда не пойдёшь, - уверенно заявляет он, ведь в сообщениях её снова склоняют к походу куда-то, куда она вполне могла бы пойти «развеяться», - Ты можешь не нуждаться в моём «спасении», можешь снова сказать, что тебя не от чего спасать, но сегодня я никуда тебя не отпущу. А если понадобится, то и не только сегодня... И до тех пор, пока до тебя не дойдёт, что от этого не станет легче, я тебя не отпущу!.. Потому что мне не наплевать на тебя и твою жизнь; потому что я не хуже тебя знаю, каково там - на дне... даже когда ты вроде бы не один, и вокруг куча друзей и близких, ты всё равно один. Одна. Он ждёт, что сейчас она разозлится, психанёт ещё больше и сделает ему назло, потому что он – никто, чтобы что-то ей запрещать; потому что на свете нет ни одного человека, которого она обязана беспрекословно слушаться, и когда осознание этого накрывает, протест по отношению к этому миру выражается сам собой. И этого от неё вполне можно было ожидать, учитывая то, как рьяно она отказывалась от его помощи вчера вечером. И не отказывалась от своих слов сегодня утром. Он ждёт, чего угодно, но она молчит... Она молча дослушивает его, не перебивая и не возражая. Она впервые за полтора года не только слышит, но и видит, что кому-то действительно не всё равно, что с ней будет. И этот кто-то – почему-то именно он. Опять. Она чувствует, как вот прям сейчас ужасно хочется разрыдаться у него на груди и рассказать всё-всё-всё, что творится в её голове уже который месяц. Он как будто подбирает нужный пароль, и пароль оказывается верен. И что-то там про штрих-коды. Маленькая слезинка медленно скатывается вниз по её щеке, разбиваясь о ткань его футболки, потому что её платье всё ещё сушится после пережитой ночи, хотя в его случае, скорее, наоборот, не пережитой. Он замечает это, застывая в немом вопросе и растерянно глядя на неё. Он как будто расколдовал её, как в той сказке. В той бесконечное количество раз упомянутой сказке. И даже если б для этого понадобилось ещё не раз забрать её из клуба, он бы всё равно сделал это. - Мне так больно, Дим, - всхлипывает она, судорожно выдыхая, на что он крепко сжимает её в своих объятиях, пряча от этого мира и слегка заслоняя собой от всякой боли, - Я думала, что всё прошло, живём дальше и бла бла бла, а потом меня как накрыло, и я уже не знала, как остановиться и взять себя в руки. Меня ничего не спасало: ни Тася, ни работа, ни друзья... Хотелось просто напиться и ничего не помнить, ничего не чувствовать, забыться. Она рыдает навзрыд, ежесекундно вздрагивая и выпуская наружу всё то, что накопилось за это время. Он слабо улыбается, успокаивающе поглаживая её по голове и понимая, что это точка невозврата; что она всё поняла; и что все его попытки помочь ей были не зря. Ей ужасно страшно признавать собственное бессилие, в котором она так или иначе оказалась по итогу, но других вариантов просто не остаётся, и снова кому-то доверившись спустя полтора года, она тихо говорит: «Спаси меня, пожалуйста, если можешь». И этим кем-то снова оказывается он.