Горящие

Джиспа был теплый — Бенольт, когда еще рос в трущобах, встретил его, кажется, случайно: тот проходил мимо с отцом и поймал его, чуть не упавшего в попытке украсть у Джиспы кошелек. Джиспе было тринадцать, а Бенольту — восемь. Бенольт тогда уже медленно, но верно падал в ненависть к людям вокруг, а Джиспа. Джиспа был такой теплый, яркий, словно солнышко летом — где-то в шестнадцать Бенольт ему это даже сказал. Сказал, убирая с лица высветленные почти до белоснежного пряди — колючие и жесткие, вечно лезущие недовольному Джиспе в глаза. Улыбаясь — как не подумал бы в детстве, что улыбнется. А Джиспа наклонялся к уху и шептал непристойности; только с Бенольтом он был таким: раскованным, насмешливым и заботливым, чуть что случалось. Беспокойным становился, будто курица-наседка, а Бенольт, поглаживая ножницы из лучшего металла, свое оружие для использования нэн, смотрел на него усталым взглядом едва не закрывающихся сами по себе глаз. В тот день, много-много лет назад, Джиспа поймал его, стремительно подставляя сильную руку под спину. Нахмурился серьезно, поставил на ноги и за ладонь схватил — так, что не вырваться. Бенольт проверял. Требовательно сказал таким четко поставленным голосом, что Бенольт почти рванул с места — только руку все-таки… сложно было оторвать… — Отец, этот мальчик идет с нами. Отец Джиспы был мужчиной в годах — Бенольт позже узнал, что Джиспа родился вне брака и являлся, по сути, бастардом, но за таланты принятым в семью. Он рос потомственным хантером — сильным, гибким и умным. Бенольт таким не был, никогда не был. Отец Джиспы смерил его пронизывающим взглядом — как просканировал, и скривился презрительно. — Зачем он тебе? Игрушек мало? Так я утрою тренировки! — Он идет с нами, — настойчиво повторил Джиспа — тогда еще безымянный мальчик, — а Бенольт почувствовал, как хватка на его ладони стала плотнее. Взглянул на лицо мальчишки — без пухлых щек, какие бывают в этом возрасте у детей богатеев, но будто начищенное. На шее, под линией волос, у мальчишки была умело закреплена бинтовая повязка, краями уходящая под ворот белой рубашки, в которую мальчик был одет, а руки его были горячими и кожа — жесткой от мозолей. Так Бенольт понял: по лицам очень сложно определять настоящих бойцов. — Три часа под водопадом, когда вернемся! — заявил его отец — и тогда Бенольт честно не понял, что это значит. А потом, уже в доме Джиспы, вымытый, переодетый и накормленный по его приказу его личными слугами, пошел вслед за ними «ждать молодого господина» — к тому самому водопаду, как оказалось. С ледяной водой, льющейся непрерывно и сильно на голову и плечи сидящего с упрямо выпрямленной спиной «молодого господина» — Джиспы, забравшего его в этот дом. Заплатившего более чем одними лишь тремя часами пытки чертовым водопадом. В тот день много лет назад хватка на его ладони осталась такой же крепкой. — Он идет, — проговорил мальчик со светлыми волосами, поднимая взгляд на отца. Бенольт тогда подумал, что мальчик совсем глупый: ведь его отец крупнее и явно влиятельнее, он его побьет и выкинет. Но богатый мальчик был непреклонен и на лице его богатого отца проступила судорожно жилка. — Четыре часа. — Отец, я настаиваю. — Месяц тренировок в Королевском лесу. — Если это цена, которую нужно заплатить, я готов. — Он вперил упрямый взгляд куда-то вперед, Бенольт догадывался — в лицо взрослого. И взрослый — абсолютно неожиданно для Бенольта — прикрыл глаза, выдыхая. И сдался. — Он будет только твоей заботой. Джиспа воспрянул, расправил плечи — уж это-то Бенольту было видно, стоявшему за его спиной. Обернулся с сияющим взглядом, однако тут же, опомнившись, сделал серьезное лицо — только вот взгляд серых глаз все еще выражал радость. — Я распоряжусь, чтобы тебя накормили, вымыли и дали новую одежду и денег на случай, если ты соберешься уходить, ладно? Я не буду тебя запирать, только хочу, чтобы ты смог откормиться. В тебе заключена необычная сила… — Джиспа! — прикрикнул мужчина за спиной мальчика, который наконец-то обрел имя в глазах Бенольта. Его звали Джиспа. И Джиспа с готовностью выпрямил спину, шагая и тяня его за руку как будто просяще — медленно, почти ненавязчиво. Зовуще. И Бенольт… пошел. Джиспа был из людей, от которых Бенольт никогда и ничего не ждал. Лишь банальной, обыкновенной, человеческой благодарности, когда принес, например, однажды оброненный одной женщиной кошелек. Та посмотрела на него с таким отвращением, будто он — таракан, посмевший появиться и лечь посреди ее чистой, богато обставленной кухни, — и мужчина, что стоял рядом с ней, взглянул на него так же. Джиспа был другим — да что говорить, за несколько лет жизни в доме Джиспы Бенольт не встретил больше ни единого такого взгляда. Джиспа сиял, садясь напротив него и расспрашивая о его дне. Загорался, когда Бенольт молчаливо, одним взглядом просил и его рассказать что-то. Отвратительно, ужасно, откровенно плохо скрывал счастье, когда Бенольт начал говорить сам — не только отвечая на вопросы. Джиспа горел и взрывался вспышками, когда был рад чему-то, словно звезда или старые часы, которые Бенольт однажды увидел, следуя по пятам за своим «юным господином» в кабинет его отца. Джиспа грел всех, кто подходил на расстояние, с которого он мгновенно мог схватить за руку и заключить в медвежьи объятия. Джиспа и его отогрел — даже когда вышел из-под водопада ледяной воды спустя четыре часа тренировки под ним — которую в восемь Бенольт назвал пыткой. А в десять впервые попробовал сам, уже используя нэн: потому что раньше, чем он научился, Джиспа, впервые на его памяти проявляя повадки курицы-наседки, не пускал его. Потом они стали тренироваться вместе. Джиспе двадцать, когда Бенольту всего шестнадцать и он превращается в сплошной комок нервов и порой застигающего врасплох, судорожного желания. Бенольт похож на молодого воробушка — еще не окончательно оперившегося, на регулярной основе встрепанного и дерганого, когда Джиспа, ему кажется, все такой же прекрасный лебедь. Горящий вспышками, яркий, невообразимо теплый и ласковый — нежными поцелуями доводящий почти до потери сознания, такой горячий, и весь — бомба замедленного действия для активизировавшихся гормонов несчастного Бенольта. Грубоватый, не очень разговорчивый, когда они не одни, не слишком сосредоточенный, но все такой же сильный, гибкий и умный. Бенольт за столько лет стал гибче него — родился с подходящими телом, да и Джиспу хотелось до хрипа — сверху. Сзади. Там, где тянуло и выло от одной мысли о том, каким он может быть, если ответит на невысказанные желания Бенольта. И нужно сказать — ожидания его не подвели. Джиспе двадцать, когда он впервые целует Бенольта — волнительно и так, что у подростка сердце ухает куда-то туда же, где вспышкой разгорается возбуждение. Джиспа ухмыляется ему в губы, шепчет что-то не слишком поддающееся цензуре, а после напряженно губу изнутри закусывает — Бенольт видит: привычка подмечать мельчайшие детали в поведении людей спустя годы все еще с ним, окрепшая и натренированная. Джиспа смотрит с этим своим внутренним сиянием в серых глазах — и Бенольт впивается в чужие губы своим — неумелым, резким, даже болезненным от столкновения зубами поцелуем. Неловким и стыдным. Пресвятая дева, разве можно!.. Нельзя было каким-то другим способом?! Но когда он, чувствуя, как лицо обильно заливает краской, пытается дернуться в сторону и сбежать — мозолистая ладонь вновь накрывает его запястье, держит крепко — не вырваться. А Джиспа хохочет — глупый, несдержанный, бестактный… Бенольт на деле и сам не слишком тактичный, но когда Джиспа с рождения рос пусть и внебрачным, но принятым в богатую семью сыном с личными слугами, он сам с восьми лет привык считать себя… тоже слугой, но с привилегиямм. Только в то время — искренне и обоюдно дружескими. Теперь, кажется, связь между ними кардинально изменилась. Джиспе двадцать, когда Бенольту шестнадцать и они из друзей как-то внезапно и резко превращаются в любовников, а Джиспу, кажется, еще и очень хочет проклясть отец, да вовремя кулак опускает — в знакомом жесте глаза прикрывает, вздыхает. Сдается — уже знает Бенольт, руку которого до сих пор держит в захвате горящий Джиспа — со взглядом, в глубине зрачков которого чертово солнце взрывается всполохами, приближаясь к Земле. Бенольт думает: Джиспа бастард, с него изначально спросу на потомство не было. А тут… Если бы его отец был тем, кто только ради силы принял его в семью, он бы даже обрадовался — меньше утечки генофонда будет. Но он был отцом — и сначала мысль об этом даже самым тусклым огоньком у самого края сознания не загорелась. Бенольт был готов улыбнуться этому, но долгие годы и привычка чувствовать давление со стороны этого мужчины сделали его достаточно сдержанным, чтобы сейчас проконтролировать свою реакцию. Джиспа обернулся к нему. Бенольт… подумал, что не зря в тот день остался с солнцем. И теперь, спустя восемь — и десять — лет оно ему так же ярко светит. И будет светить еще точно какое-то время. И гореть всполохами, приближаясь к Земле в самых зрачках, когда будет находиться на грани. И Бенольт уверен: еще много чего будет…