Живи, пока душа не сдохнет

Им не о чем разговаривать. Антон просыпается без десяти шесть разбитый и невыспавшийся, идёт варить горький кофе и полностью игнорирует присутствие другого человека в своей квартире. На балконе жарко, даже с тем учётом, что Антон выходит в одном белье, потому что лето давно вступило в свои права. Там запах свободы и лёгкости, борющийся с внутренним загниванием. Антон открывает пачку сигарет даже слишком резко, чуть надрывает её, вовремя останавливаясь, и нетерпеливо щёлкает дежурной зажигалкой, надеясь перебить этот вдохновляющий аромат, потому что он ему до скрежета зубов противен. Пафосный дизайн пачки вызывает глупую усмешку — эти сигареты он купил в круглосуточном возле вокзала и попросил дать ему самый дешёвый вариант. Антон представляет себя героем романа, про которого могли бы сказать «несчастный», и ему уже не так смешно, потому что больше больно. Ностальгия, навеваемая стойкостью жары, ему тоже не нравится, и он тянет в себя так глубоко, что першит в горле. Антон хочет задохнуться в мерзком дыму нищебродского табачного изделия, которое и сигаретами-то назвать язык не поворачивается, как когда покупаешь «молочный продукт» вместо сыра, и кутает себя в свою беду. О целом годе своей жизни хочется просто забыть, стирая каждое мелкое воспоминание, потому что возвращаться в прошлое лето — невозможно тяжело. Там Антон не курит по утрам, потому что не страдает бессонницей; не знает Соню, от которой остаётся лишь имя на большом новеньком кресте; не помнит наизусть дорогу от дома к больнице; не вникает в трещание только просыпающегося города, когда даже с девятого этажа отчётливо слышно звук отъезжающей машины. У него там всё есть: любовь к жизни, только зарождающаяся уверенность в себе, Ира, которая кажется самой прекрасной девушкой на свете. Ему там хочется улыбаться и не затягиваться до кашля и боли в животе. Не хочется выдрать себе все нервы, которые ниточками натягиваются каждый вечер; выблевать свой завтрак, обед и ужин; вскрыться. Прошлогоднему Антону совсем не хочется купить в сомнительном баре пару пакетиков запрещенки, чтобы, откинувшись на обшарпанную стену старого дома, ничего больше не ждать, с закатанными глазами наблюдая за равнодушными прохожими. В то лето Антон считает, что заслужил намного больше, чем чувствовать себя никчемным. В это лето ему кажется, что для него этого даже слишком много. Шесть утра всё ещё ужасно тупое время, которое нравится Антону меньше всего, ноль в рейтинге, двадцать четвёртый из всех часов. Его бы проспать, совершенно не замечая, но сон не идёт, поэтому приходится давиться тем, что есть, и стараться не думать плохие мысли. Антон на балконе курит дурацкие вонючие сигареты, вспоминает о прошлом и корит себя за каждый человеческий грех, одновременно во всём себе разочаровываясь. Он не знает, тянет его расплакаться или удариться головой об оконную раму, но уверен в том, что ничего из этого на самом деле не может ему помочь. А потом происходит касание. Антон вздрагивает, когда чувствует несильное давление на спину, и испуганно оборачивается, сталкиваясь взглядом с Арсением. Который призрак. О существовании которого успевают немного забыть. Арсений держит руку на одном из непримечательных родинковых созвездий и туда же, не отрываясь смотрит. Как будто только что сотворил чудо, и сам не может поверить в него. Они оба замирают с глупыми выражениями на лицах, как если бы впервые в жизни столкнулись на этом балконе, и пауза затягивается, хотя говорить им не о чем всё равно. Для Арсения это касание — действительно чудо, потому что раньше он к Антону приближаться настолько близко боялся, хотя тянуло неимоверно. Казалось, стоило ему попытаться, и всё равновесие мира пошатнётся, разрушая бытие. Он хватал его за одежду, создавал иллюзию коммуникации, постоянно дёргался, когда Антон пытался потянуться к нему… Острее и неприятнее всего Арсений отреагировал, когда они играли в приставку. Что Антон пытался сделать тогда? Судя по всему, что-то очень опасное для существования целой Вселенной. Арсению некогда думать об этом теперь, потому что он весь сконцентрирован на чужой спине, не скрытой никакой одеждой: касание произошло, а мир всё ещё на месте. Почувствовать температуру Антонова тела не получается, но Арсений почти уверен, что тот холодный — ветер же. — Ты… — Антон тоже перенимает чужую сосредоточенность и больше не боится. Только заинтересованно приподнимает бровь и пытается извернуться, чтобы понять, что такого увидел там Арсений. — Ты разве не говорил, что ты призрак? — Говорил… На большее Арсения не хватает. Он медленно сглатывает, пытаясь отвлечься на ненужные физиологические процессы, но всё равно весь в том, как его ладонь вплотную касается всей поверхностью маленьких родинок и прыщиков в том месте, к которому как будто прирастает. — Ты чувствуешь? — он поднимает на Антона голубые глаза, полные тревоги и надежды, и ждёт, ловя чужую растерянность. Антон смущается, едва краснея, незаметным движением выбрасывает незатушенный бычок в окно и хмурится, прислушиваясь. Всё, что он чувствует на самом деле, — путаница. — Да, твою руку на спине, — говорит и наблюдает, как Арсений вспыхивает восторгом, а затем так же резко гаснет и убирает свою ладонь. Ничего особо не меняется, но у Антона колет сердце — наверняка очередная побочка лекарств — от того, насколько печальным и разочарованным Арсений теперь выглядит. Но наваждение проходит, потому что всё в этом мире имеет свойство заканчиваться, и Арсений, натягивая сочувствующую улыбку, говорит: — Антон, ты с этим справишься. Словно ушатом холодной воды, Антона окатывает раздражением. Только одна фраза, и он снова вспоминает о ситуации, в которой оказался, и о событиях, которые этому поспособствовали. Мягкий голос Арсения не работает, и Антон опирается предплечьями о подоконник, цепляясь взглядом за плачущего ребёнка, на истерики которого мама совершенно не реагирует — тянет того к машине и ждёт, пока перебесится. Антону этого не хватает. Он бы хотел сейчас, чтобы люди вокруг просто оставили его, не влезая с сочувствием, потому что до отметки «Всё хорошо» их поддержка не дотягивает, но, когда Антон видит чужие переживания, у него язык не поворачивается сказать «Всё плохо». И он виснет как будто на самой середине моста, который вот-вот разведут, и не может сдвинуться. — Ага, — отзывается он, и на Арсения даже не смотрит. — Нет, я правда считаю, что… — Так призрак, значит, — перебивает беспардонно, и тема снова сходит на нет. Удивительно, но вот этот конкретный факт волнует Антона гораздо меньше всего остального. Он пугливый до невозможности, а ещё суеверный. Он кладёт монетки в кроссовки перед экзаменами, обходит сдвоенные столбы и всегда боится найти в стене иголку. Но прямо сейчас Арсений не кажется чем-то опасным или пугающим, отчасти потому, что это в конечном итоге не имеет смысла. Даже если он кровожадный и мстительный, Антону недолго осталось, ничего хорошего в жизни тоже больше нет, да и в целом состояние слабо тянет хотя бы на надежду. У Антона из положительного только окружающие его люди, которых он заставляет переживать, которым отравляет спокойствие будней, так и что с того, что его убьёт какой-то призрак на балконе собственной квартиры, а не диагноз, прописанный в справках? «Не какой-то», — проносится в голове, но Антон это упорно игнорирует. Арсений не отвечает — не знает что. Он только копирует движение Антона, тоже опираясь на подоконник, и смотрит: не на людей внизу, а на небо, виднеющееся за домом напротив. — Хочешь прогуляться? — спрашивает тихо, не отвлекаясь от переливов нежно-голубого. — Хочешь ответить на мои вопросы? — язвит Антон и сам себя за это ругает. Ему Арсений ничего плохого не сделал — на самом деле только хорошее, даже если в полной мере этого не осознавал. Арсений с ним и в приставку поиграть, и чай попить, и букет своровать у бабушек из-под носа. Арсений за ним, судя по всему, и в Москву мотался, когда они были ещё мало знакомы, и сюда приходил, возможно, не всегда показываясь. Арсений Антону стал другом, нежным образом, за который можно было цепляться в особо поганые дни. Теория о том, что Арсений — плод фантазий его травмированной психики, Антону даже нравилась. Если бы это было так, вины за свою грубость он сейчас бы не чувствовал или, по крайней мере, чувствовал не так сильно. — Конечно, спрашивай. Арсений распрямляется, расслабляет лицо, переставая улыбаться, и будто кричит «Я-всё-понимаю», когда на самом деле не понимает ничего. Он хороший, без преувеличений и лести, и почти как живой. Только протяни руку… — Давай прогуляемся, — бурчит Антон себе под нос и выходит с балкона, потому что ощущает себя самым большим кретином на свете.

***

— У тебя есть любимая песня? — спрашивает Антон. Они наворачивают круги по району уже минут тридцать, но важных тем так и не заводят. Антон даже не пытается сделать вид, что говорит не сам с собой: не надевает наушники, не прикладывает к лицу телефон. Народу вокруг мало в силу раннего утра, но Антону, на самом деле, не из-за этого так спокойно. Ему просто плевать. Ну вот что они могут ему сделать? Покрутить пальцем у виска — не страшно, вызвать бригаду психиатров — ну пусть. Ему не хочется лишаться иллюзии нормальности рядом с Арсением, поэтому, хоть Антон и понимает, что может выглядеть глупо, он всё равно ничего с этим не делает, наоборот, постоянно бросает на призрака по левую руку взгляд. — Не знаю. Недавно я нашёл в чужом плейлисте «Сплин». Мне понравилось звучание, — жмёт плечами Арсений. — То есть ты не помнишь, какую слушал при жизни музыку? — Почти. Это… сложно, — Антон видит как дёргается чужой кадык. — Я помню это как-то подсознательно. Ну то есть, когда я думаю о кофе, в голове на автомате всплывает «Флэт уайт», я узнаю знакомые мотивы, иногда вспоминаю сюжеты отдельных фильмов или исторические события, правильные ударения, которым учился. Когда ты спросил о музыке, я подумал о симфоническом оркестре. Я точно знаю, чем отличается виолончель от контрабаса, а ещё, возможно, могу напеть и станцевать «Танец маленьких утят». Но я не помню, когда я это всё слушал или смотрел, как это на меня повлияло, было ли это важным и нравилось ли оно мне. Это просто есть, и я никак не могу это идентифицировать. Чтобы не врать, Антон не говорит, что понимает. Но ему интересно слушать Арсения, ему хочется узнать о нём больше, и он игнорирует свои внутренние страхи и неуверенность, потому что обычно на свиданиях и личных встречах он выглядит как идиот, а теперь Антон в себе даже слишком уверен. — А мечта у тебя есть? Арсений снова задумывается, видимо надеясь срастить нынешние мысли с догадками о жизни, но в итоге сдаётся, решая говорить о том, что есть у него прямо сейчас. — Я бы хотел увидеть мир, — признаётся он, и Антону нравится, как звучит его мечта. — А что тебе мешает? — не подумав, продолжает допрос Антон, и почти сразу придумывает сотни на него ответов. — Ты как-то привязан к месту? Он вспоминает их встречу в Москве, и немного путается, потому что к месту Арсений, очевидно, не привязан. Может, к человеку? Чувство вины заранее больно колет острой иголочкой рёбра, несмотря на то, что Антон сам себе выдумал эту причину и никаких подтверждений ещё не получил. Разговор уже не кажется таким приятным. — Не привязан, — улыбается Арсений без всяких сожалений, — Я обязательно всё посмотрю. Пока просто не время. Звучит странно, и Антон со стороны не видит особых причин откладывать — ему не говорят, поэтому теперь вину он чувствует уже за то, что поднял эту тему. Гораздо легче было говорить о музыке, хотя и там он умудрился наткнуться на неприятность. Антон чувствует себя дураком, потому что постоянно напоминает Арсению о том, что тот мёртвый, и каждый раз, пусть и неосознанно, заставляет его думать о плохом. За это стыдно, потому что сам Арсений всегда вытягивает Антона куда-то, где светлее и приятнее, чем в его собственной жизни, и ему хочется отплатить за это тем же, но Антон не знает как, потому что все вопросы, которые у него есть, так или иначе ведут на одну и ту же дорожку. Наверное, нет смысла отрицать, что Арсений уже не человек, ведь так? Тогда и в вопросах Антона нет ничего плохого. — Почему ты можешь меня коснуться? — спрашивает он, останавливаясь посреди тротуара. Судя по выражению лица Арсения на балконе, это что-то важное и, возможно, очень личное. Но Антон не боится спросить, потому что они… Друзья? Арсению же наоборот очень и очень страшно. — Я впервые прикоснулся к человеку сегодня, — признаётся он, становясь напротив Антона и поднимая голову, чтобы смотреть ему в глаза. — А я… — Антон сглатывает, кажется, перенимая привычку, — могу? Голубые глаза загораются ужасом, но Арсений справляется с ним уже в следующую секунду, хмурясь. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Антон не слушает — тянет вперёд свою руку резко и стремительно, отрешенно следя за тем, как пальцы проходят насквозь. Антон не останавливается, ведя ладонь выше, и в тот момент, когда доходит до груди, чувствует невыносимый жар. Как будто внутри Арсения огонь, разгорающийся с каждой секундой пожаром. Он ведётся на обманку, нашаривая рукой источник этого тепла, и в тот момент, когда подушечки его пальцев обжигает, видит, как Арсений дёргается, отскакивая назад, и хватается за сердце. Он дышит тяжело, едва подрагивая, и выглядит таким растерянным, что хочется скорее закутать его в одеяло и перерыть весь интернет, чтобы только найти ответы, которыми можно будет успокоить. — Что это? — спрашивает Антон, пялясь на свою руку, ещё недавно скрытую в чужом теле. На этот вопрос у Арсения нет даже примерных ответов. — Не знаю, — отвечает он, приходя в себя, а потом обнадёженно снова заглядывает прямо в глаза Антона, — душа? И тогда весь кислород выходит из лёгких, а гланды слипаются, не давая сделать вдох, потому что Антон никогда ещё не трогал чью-то душу. И это кажется ему чем-то слишком личным, чем-то глубоким, секретным, особенным, тем, что ни за что нельзя пропустить в обыденность, как похлопывание по плечу или даже поцелуи. Как будто это что-то гораздо более важное. — Тогда это лучшая душа из всех, что мне удалось потрогать, — улыбается он, опуская руки в карманы, и теперь, кажется, неловкости больше никакой нет. Им есть о чём поговорить. Арсений выпрямляется, снова всматриваясь в Антоновы глаза, и, улавливая чужую открытость, подходит ближе, укладывая руки на плечи. На мгновение Антону кажется, что через футболку он чувствует жар чужих ладоней. — Антон, ты не должен сдаваться, что бы ни произошло, — говорит Арсений взволнованно, и на этот раз Антон не чувствует злую бурю внутри себя. Он готов поговорить. — Мама не подходит как донор, — признаётся он, натянуто улыбаясь, хотя это точно не та информация, которая его веселит, больше похоже на что-то истерическое. Поводов сдаться — поезд, а не вагон, потому что сам по себе диагноз жуткий, потому что на глазах Антона точно такой же уже убил человека незаслуженно, потому что лечение высасывает любую радость из тела, потому что оно не помогает, потому что другие варианты заходят в тупик, а ещё потому что единственный друг, который появляется в самый нужный момент — всего лишь бестелесный призрак, которого даже нельзя коснуться. Но в Арсении всё равно вместе с жалостью теплится и надежда, и он упорно, уверенно, напролом несётся вперёд, чтобы вбить её и Антону. — Пообещай мне, что не сдашься, — просит он, легко потряхивая чужие плечи. Смотрит таким взволнованным взглядом, как будто его жизнь тоже зависит от решения. И от этого становится только хуже. — Не хочу врать, — говорит Антон, избегая этого взгляда. Он смотрит Арсению за спину, в зашторенное окно чьей-то квартиры на втором этаже, разглядывает цветы на подоконниках, грязный блок кондиционера, капающий шланг — что угодно, лишь бы не призрака напротив. — Ире же соврал, — упрекает Арсений, и Антон с каким-то ужасом осознает, что он в тот день слышал всё. — Я не хотел портить ей жизнь, — оправдывается, хотя это и не нужно особо, потому что не мог он сказать ей «Оставь меня, зная, что я опущу руки». — Теперь можешь побеспокоиться за мою смерть. Арсений берёт его подбородок, заставляя снова на себя посмотреть, и у Антона сердце сжимается от этого взгляда. Ира смотрела на него не так. В ней было много сожалений, вина, досада, что угодно, что было бы нормальным для человека, теряющего на глазах близкого, как будто она тоже смирилась с тем, что сделать ничего нельзя. В Арсении же сплошная уверенность и непоколебимость. Он, как ребёнок, по-настоящему верит в хороший исход. Антон думает, что это потому, что для него смерть — не окончание, и вариантов развития событий в голове больше, чем один. На самом же деле, всё из-за того, что ему кажется гораздо более важным борьба за жизнь, чем конечный её итог, в котором ничего не меняется, только затормаживается, ограничивая свободу движений. Мы все умрём — это не то чтобы пессимизм, просто факт. И смысла в этом всём нет никакого. Никакого, кроме самого процесса жизни. Арсений понял это, когда умер, когда продолжил существовать в том же потоке бесполезно тянущихся дней. Он точно так же слоняется по городу или чужим квартирам, не имея возможности на что-то повлиять. Он в той же самой ситуации, в какую загнали Антона. Вот только у него нет другого выбора, кроме как искать какие-то лазейки, учиться взаимодействовать даже теми крупицами внутренних сил, какие есть, а Антону этот выбор предоставлен на блюдечке, ты только возьми. Его никто не заставляет, он сам выбирает стать призраком ещё при жизни. — Так что? — ещё раз спрашивает Арсений, надеясь, что Антон поймет, додумает хоть каплю того, что он не может сказать ему. Антон успокаивает своё бушующее сердце, дёргает головой, чтобы вырвать подбородок из слабой хватки и безэмоционально обещает: — Я не сдамся. Арсений не верит, но больше ему нечего сказать. — Вернёмся? На это Антон только улыбается, слишком натянуто, и разворачивается в сторону дома. Это тяжело, оказывается, — убедить кого-то в том, что его существование не бессмысленно, что надо продолжать двигаться вперед, что ничего еще не закончилось. Тяжело помочь человеку, который эту помощь принимать не хочет. Наверное, оно и не надо. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», — думает Арсений. Вот только стоит ему снова бросить на Антона беглый взгляд, как всё внутри протестует: не может он не попытаться. Постоянно пытаться, пока надежда, которая умирает последней, не исчезнет совсем. Потому что других смыслов всё равно нет, Арсений уже умер. А это рядышком Антон, и Антон не должен опускать руки. Просто потому что. Тишина не угнетает, наоборот, как будто помогает им обоим расставлять всё по местам. Они думают совершенно о противоположных вещах, но это спокойствие между ними безусловно объединяет. Арсению всё ещё нечего сказать, а Антону не хочется ничего слышать. До подъезда остаётся метров двадцать, когда Арсений видит Лену с сумкой, в которую не помещаются нормально листы альбомного формата. Она выглядит уставшей, но всё равно улыбается, стуча босоножками по неровному асфальту. Шаг у нее быстрый, и она точно окажется дома раньше них, но у Арсения щёлкает переключателем в голове идея, которую он характеризует безумной, и он уверенно решает воплотить её в жизнь. Лена прекрасная. Она добрая, позитивная, не унывающая никогда, она любит детей, любит свою работу, общается с друзьями так, будто они ценнее всех остальных людей, но и об этих самых остальных не забывает. В восприятии Арсения она есть воплощение жизни, и это кажется хорошей идеей, когда он, дождавшись, пока она поравняется с ними, ставит ей подножку. На сплошных рефлексах Антон ловит её, не давая расквасить нос, и чуть глупо пялится, когда не видит в человеке рядом с собой Арсения. — Спасибо, — выпрямляется Лена и улыбается, демонстрируя очаровательную щербинку. — Ты в порядке? — спрашивает Антон и тут же оглядывается. Вокруг никого, за исключением двух молоденьких парней на лавочке у подъезда, и Антону неловко от всей этой ситуации, потому что она странная. — Да, да, кажется, всё хорошо. Утро до сих пор считается ранним, и в такое время люди обычно выходят из дома, а не спешат домой, и к незнакомке есть парочка вопросов, подогреваемых любопытством, но Антон не задаёт ни один. Гораздо более важным кажется найти Арсения, пропавшего из поля зрения. Девушка ещё раз благодарит за помощь, покрепче перехватывает сумочку, поправляет листы бумаги и морщится болезненно, когда делает первый шаг. — Нога? Подвернула? — спохватывается Антон, снова беря её под руку, — давай, я тебя провожу. — Прости, я не хотела тебя отвлекать, я живу в том подъезде. Чувство дежавю не покидает. Точно так же, по счастливой случайности Антон знакомится с Арсением несколько месяцев назад. — Я тоже, пойдём.