Нежеланное

Джиспа силен — Бенольт знает это получше многих, а еще — что он силу полную никому не показывал. Ему, конечно, тоже. Они с Джиспой любовники, и Бенольт понимает его скрытность. Он доволен тем, что, трахая его в зад, хантер намного более сильный еще не вонзил ему нож между лопаток и ежедневно доводит до оргазма, сметающего из разума все мысли, оставляя лишь шуршащий белый шум. Джиспа говорит коротко и по делу, когда спокоен, — и разгорается чертовым солнечным взрывом, когда недоволен чем-то. Он конфликтный и ершистый. Бенольту все равно: Бенольту эти его черты на руку. И во гневе Джиспа хотя бы трахает его с чувствами — пусть адресованными не ему, зато как горячо и яростно. Бенольт стонет во время секса с ним по-настоящему, хотя раньше делал это, только чтобы сделать своей заднице чуть приятнее. Секса хотелось всегда, а мужики вокруг были… ну… Джиспа другой. Джиспа если за что берется — выполняет на совесть, и в его исполнении даже вынужденный трах просто к месту пришедшегося в этой гребанной игре без борделей мужчины восхитителен до звезд перед глазами. Бенольт о большем не думает: всю жизнь так прожил. Что такое чувства, когда ты убиваешь ради куска хлеба? Когда ты видел любовь только в розовой или алой от цвета потраченных денег обертке у тех, кто не знает той жизни, которой живешь ты. Что такое жизнь, в конце концов. Без борьбы, без постоянного падения все ниже и ниже. Бенольт не знал. И Бенольт наслаждался тем, что давал ему Джиспа — сильный, горячий и яростный, с членом, достающим до самых гланд, вытрахивающий все, блять, плохое, что оседало на дне почерненной души убийцы. Вытрахивающий самую ненависть к людям — заставляя вспомнить, что чувства — существуют. Чувства светлее и теплее, чем презрение. Бенольт… не хотел вспоминать. Не хотел, но так получилось. Джиспа был таким — если брался, то выполнял на совесть. И Бенольт вспомнил многое, всего лишь подставляя ему зад и спину. Вспомнил, что добро можно делать ради благодарности. Вспомнил надежду — теплющуюся где-то глубоко внутри, расцветающую под грудиной, внутри ребер, трепетным цветком с самыми мягкими и теплыми лепестками. Вспомнил ту самую любовь. Он не проклинал Джиспу. Джиспа всего лишь трахал его, чтобы сбить градус ярости и возбуждения. Он всего лишь удовлетворялся. А потом умер. Боль была мерзкой, режущей, Бенольт почти чувствовал, как собственные ножницы, затупленные, сдвигаются поверх мягких стенок сердца, оставляя на них глубокие раны, должные когда-нибудь превратиться в рубцы. Сейчас они кровоточили. Джиспа умер — и вместе с ним, надеялся Бенольт, умерли и чувства, вновь ожившие для него. В нем. Конечно, так было бы слишком просто.