Окно в полночный сад

Всю жизнь, сколько Дея помнила себя, она провела в доме со стеклянными стенами: то были огромные окна, выходящие в сад. Старый сад — диковинный и тёмный, где на яблонях вызревали красные, солёные плоды, а головы статуй в траве смотрели с безмолвным укором — перетекал в лес, исполненный странных созданий. Лес взял в плен её хрустальный дворец: всюду — Дея и представить не могла, где конец ему — был лишь он. Не росли в нём пепельнокожие буки и клёны, и берёзы, в чьём теле проступали шершаво-тёмные глаза, тоже не росли: только ели с чёрной, будто обожжённой корой стали его плотью — их сырые корни никогда не видели солнца. В корнях ютились звери, боязливые и робкие — они любили Дею и позволяли ей гладить себя. Но в глуби леса, в болотах и низинах, на могильных курганах и капищах, под мшелыми камнями, где было мертво и где не жили твари земные — жили незвери. Дея помнила сказки матери: когда-то, когда лицо её ещё не вытянулось, как у волка, и зубы походили на человечьи, мать торопливо опускала бархатно-алый занавес, стоило зайти солнцу — и стеклянная клетка вновь становилась домом. — Спи, Дея, — мать гладила её по лицу. — Я знаю, что ты боишься окон — и тех, кто тебе мерещится. Она ждала — и Дея смолкала, и больше не билась в простынях, и не впивалась, как дикий зверёныш, в материнские руки. На них проступали следы её острых, детских когтей — и мать качала головой. — Слушай меня, Дея. Не бойся ночного сада — те, что плачут в чаще, никогда не выходят к нам. Они искусно таятся: ты никогда не увидишь их, только если не посмотришь... Вот так! — и мать забавно ворочала глазами, словно высматривала беса за левым плечом. Но Дея лишь вздыхала — и тёрла ненавистное лицо: испуганное и зрячее. — Да, милая, ветви вынули Каю глаза, и он не увидит их, даже если захочет. Но тебе нельзя, — говорила мать, пока Дея отчаянно царапала веки. — Слепая и немая, ты умрёшь. Дея отворачивалась — и прерывисто, горько мычала: она не могла сказать, что глаза надоели ей, потому что видят — видят чудовищный театр теней. Тени в нём — не лисы и зайцы с бисерной мордой: длинные, зыбкие полчища незверей блуждали вокруг дома и стучали в окна. Они вглядывались во тьму занавесей и прощупывали швы — Дея видела, как втягивались когти, и тень окровавленной лапы ползла к её горлу. Она замирала, слушая их шумное, больное дыхание и скрежет рогов по стеклу. Каждую ночь бродили они вокруг — и следы восьмипалых рук, поутру багровеющие на окнах, были знаком того, что полночные незвери не снились Дее. Но родители будто не замечали следов — и Дея смывала их, дрожа от гнева, как смывала прозрачнокровные тела насекомых и птичий помёт. Но спиной она чуяла, что на неё, залитую солнцем, смотрят из мрака белоокие, незверьи лица. Дея злорадно оглядывалась: бессильные днём, они не могли тронуть её — и яростно шипели. Так Дея росла, презирая зрячих, и день за днём наблюдала, как за лесом краснеет небо, и тонкие древесные тени ложатся на дом. Они стлались по полу и вонзались в его мягкое, беззащитное тело: на закате дом тоненько выл от ран, и Дея жалела его, касаясь стонущих стен. Но Дея не любила дом — она знала, что в стеклянных стенах обитают освежёванные призраки — и её родители. Желтоглазые и бледные, они ходили по дому и стучали зубами. Лишь в двух комнатах не было окон: на чердаке и в подвале — и там укрывались они от солнца, и там Дея слышала стоны и крики, что просачивались в стены. Однажды, раскачиваясь на перилах, она заглянула в подвал — но ничего не увидела: только блеск цепей и бескожую, плачущую плоть. Дея осторожно приблизилась — и из подвала дохнуло мясным смрадом. Она стояла, прислушиваясь: кровь мерно капала в медный таз — верно, родители вновь подвесили добычу за ноги — но нечто, показавшееся ей, обессилело и более не шевелилось; и Дея закрыла дверь — она знала, что помочь ему было нельзя. Оттого Дея не ела — напрасно мать скреблась к ней и ласково-утробно зазывала к ужину. — Дея! — хрипела мать. — Ты должна есть: от мяса у юных девушек растут прелестные зубы. Но Дея молчала — и упорно всовывала в непослушный рот ягоды, что собрала в саду, забыв о страхе. Пресные, исчерна-алые — они прорастали там, где бродили незвери; где на землю падала их голодная, кровавая слюна. Когда Дею сажали за стол, она хмурилась и раздражённо мычала. Мать убирала за спину её тяжёлые косы и улыбалась: ягодный сок стекал по губам — кап! кап! — и светло-голубое платье покрывалось розовыми язвами. — Как ты похожа на меня... Ешь, милая, — и мать подкладывала ей золотистую, хрусткую кисть. — Погрызи косточки. Дея угрюмо смотрела в тарелку — и вспоминала стонущее нечто в глуби подвала. Отец с матерью жадно ели, урча и вгрызаясь в мясо. Дея морщилась, лукаво поглядывая на брата. Кай медленно, не сводя с пустоты белых глаз, шевелил вилкой в плече — отодвигал жир; и мясо он ел тихо и отстранённо, словно знал, что она смотрит на него. Дея оттолкнула тарелку. Жареная рука — скрюченная, слипшиеся пальцы... — точь-в-точь рука старухи-людоедки, запертой детьми в печи. О, как страшно завыла ведьма! — Не хочешь — не ешь, — и отец сгребал кисть к себе, и валял её в соусе — так, чтобы Дее стало голодно и обидно: но она не могла вынести его хищного, вытянутого лица — и уходила со зверского ужина, мучаясь от тошноты. Плачущая Дея сворачивалась в стеклянном углу: как вышло, что её родители обернулись тенями, тревожащими её по ночам? И Кай, её любимый, беззлобный брат, тоже ест мясо, как они — и скоро уподобится им, непрерывно скалящимся. Брат находил её по всхлипам: он садился рядом и гладил Дею чуткими, вдумчивыми руками. Он брал в ладони её личико и улыбался ей, а она улыбалась ему — и в глубокой трещине, что пересекала её рот, виднелись крохотные острые зубы. Она утихала — как в детстве, когда он несмело нянчил её, страшась уронить хрупкий, мягкокостный свёрток — и осторожно касалась его глаз платком: бледный гной сверкал, как слёзы. — Что за красавица? — шептал он. — Прелестное дитя. Увы, но Дея росла — и трещина становилась всё шире: нос разошёлся, и Дея могла достать до него тонким языком. Но для брата — нежного, слепого брата, не знавшего её лица — она была прекрасным подмёнышем. — Возьми, — говорил он. — Я встретил в саду дрозда — того самого, что поёт любовные стансы, и он передал тебе кое-что. И вновь дрозд, её старый друг, принёс ей нечто чудесное: тёплый шоколад, сплошь залитый кровью — но Дея не боялась: она обнимала брата и тихо мычала ему в шею слова любви к дрозду. «Мой бедный брат! — хотела сказать она. — Ради меня, ради любезной своей сестры, не ешь мяса, что стонет человечьим голосом... Ты не похож на себя: кожа обтянула череп, и лицо твоё, кроткое и печальное, стало свирепым. Твои слепые очи видят добычу. Ты втягиваешь воздух, как зверь, и уходишь на охоту с отцом... Разве ты не помнишь, как пропали младшие братья нашей злосчастной матери? Они ушли в лес — и теперь, из чащи, зовут отца. Он тоже уйдёт... Он не сможет противиться их зову. Не уходи с отцом». И она, молчаливая, как морская дева, лишь растерянно обнимала его, и брат улыбался ей — но от него пахло гнилью, как от отца, и Дея уходила, не в силах дышать рядом с ним. Дни шли за днями — и Дея росла, хотя не ела плачущего мяса, но её зубы, сквозящие в изуродованных устах, не росли — и родители огорчённо всплёскивали руками. Вскоре мать подарила ей платье — белоснежно-кружевное платье куклы, снятое с пойманной лани: кровь пропитала тонкие кружева на груди — и Дея в тревоге касалась их: под ними, разрываясь от ужаса, всё ещё билось чужое сердце. — Как ты хороша, моя милая Дея, — рычала мать. — Совсем невеста... Вы с Каем поженитесь, как мы с твоим отцом когда-то, и ты будешь его глазами, а он — твоим голосом. Дея опустила голову, и плечи её задрожали. Она представила: вот они с Каем, уродливые и полоумные, как их родители, сидят за столом в окружении несчастных детей — и едят сладкое — будто мармелад! — сердце, что недавно укрывалось в белой груди. Увы, но мяса им не досталось: грудь съели дети — страшные, нечеловечьи дети, что родились с зубами и кривыми, совиными когтями. «Нет, лучше бы он ушёл в лес!»— и Дея сжала виски, прогоняя жестокую мысль, но было поздно. Он ушёл — вслед за отцом. Дея была так равнодушна, что не заметила, как исчез отец. Казалось, его сгорбленная тень, завёрнутая в бурый плащ, будет вечно сновать меж чердаком и подвалом, сжимая мясницкий нож — но нож остался, а он исчез. Они пришли за ним тёмной ночью, когда в елях пел ветер — и звали его по-незверьи. Мать заперлась в комнате без окон. Дея слушала, прижавшись ухом к двери, как она причитает: «Он ушёл, он ушёл, — пела она, — он ушёл, как наш отец, и как ушёл отец нашего отца... Он ушёл — и человечьи следы оборвались в чаще: где была нога — стала лапа...» Странную, будто бы погребальную песнь пела мать — и Дея думала о брате. Ночь всех ночей близка, и он уйдёт, уйдёт — и тогда ей, безумной и немой, придётся мысленно плакать по нему в пустом доме. И Дее стало страшно. Всюду, куда бы он ни пошёл, она следовала за ним — и встревоженно мычала, стоило ему выйти в ночной сад. Она шла за ним, касаясь искривлённых стволов там же, где и он — и Кай, будто ведомый на казнь, позволял ей идти за собой. — Не бойся, Дея. Мы ещё долго будем вместе — в лес уходят те, у кого клыки не помещаются во рту. Видишь? — и он оскалился. — Я уйду нескоро. Но Дея замерла и побледнела: бедный Кай! — частокол зубов, узких и острых, колол его обескровленные губы. «Брат мой, зачем ты ел тех, кто рыдает в подвале? Зачем пил кровь пригоршней? — она засохла у тебя под когтями». Кай всё понял по её дыханию — медленно, наощупь он приблизился к сестре и закрыл ей глаза прохладными ладонями. — Иди домой, Дея. Иди домой и не оборачивайся. Дея бросилась прочь, будто за ней гнались незвери, и ветви хлестали её по лицу. Она рыдала — и ветер в чаще вторил ей: «Придёшь ли ты ко мне? Будешь ли ночами бродить у дома и пугать меня?» Больше Дея его не видела. Она вернулась в дом, пустой и мёртвый — лишь на чердаке скулила голодная мать — и опустила занавес. В небе зажглась алая звезда — но она не увидела её: сумерки тревожили Дею — и всё так же глухо, мрачно шумел лес. Кай ушёл — и каждое утро Дея видела кровавые следы у дома, словно кто-то волочил в лес выпотрошенный труп; она видела пурпурные внутренности на влажной, тёмной траве — но не могла понять, в чьём теле мягко извивались кишки: была ли это тонконогая олениха или неосторожная волчица, что вышла на запах крови? — кто сегодня пал жертвой его вечного голода? Дея оставляла ему угощения — и улыбалась украдкой, вспоминая дары дрозда: она нанизывала трупики птах на ветви и оставляла в корнях зайцев со вспоротыми животами, что так доверчиво шли к ней в руки. Она знала: Кай является ночью — он голоден, и что́ ему холодная заячья плоть, когда в доме не спит лакомая, тёплая сестрица? Теперь Дея занавешивала окна днём: она боялась, что на закате встретит его — нечто тёмное, истерзанное, что непрестанно маячит вдали, сводя её с ума. Чудовище скрывалось от влюблённой девы в кустах роз, а её робкий незверь, выходящий в сумерках, таился в алых клёнах — он не хотел пугать её... Но хотел подстеречь. В самый тёмный час, час волка, Дея запиралась в комнате без окон и слушала, как беснуется ветер — с ним, с ним они приходят! — и как в дверь скребутся незвери. И среди них — её возлюбленный брат. Ах, как он голоден! — Дея с тоской думала о нём, закрывая окна. Как он хочет увидеть сестру... И она хотела увидеть его, но не смела в том признаться. Вечерами Дея выходила в сад и смотрела, как вековые, чёрные деревья пронзают солнце, или оно само прижимается к ним алым своим сердцем, как соловей — к колкому телу розы? Багровые лучи стекали по стволам — и Дея пряталась: они уже проснулись, и в чаще, омытой кровью солнца, открыли мёртвые глаза. Дея заворачивалась в волосы и дрожала в углу тихим, белым зверем. Они выманивали её голосами ночных птиц и шипели от злости и нетерпения, как клубок гадов. Они царапались и выли — и дико, мученически скрежетали над головой. Дея слышала, как что-то страшное, выше деревьев, склонялось над домом, мяло его в исполинских когтях — и вглядывалось огненным глазом в темноту, но не видело Деи. Стёкла трескались от его голодного, усталого крика. Но однажды Дея уснула, утомлённая незверьим воем. Весь день она лежала в забытьи и проснулась лишь вечером: её разбудила тишина. Дея не слышала ничего: ни воя закатного ветра... ни материнского шёпота. «Должно быть, она умерла, — подумала Дея, — она высохла, как цветок в фолианте: без отца, без мяса — увы, я не могла, как они, подстерегать для матери добычу и рвать её зубами! — она зачахла». Дея осталась одна. Но душе её не было больно: пустая и холодная, как зимний лес, Дея не знала любви и питала к месту, породившему её, лишь ужас и отвращение. Но в чаще у неё остался брат, её возлюбленный брат — и, пусть это было выше её сил, пусть человеческого в Кае осталось не больше, чем в чудны́х останках, закопанных в подвале — Дея хотела увидеть его. На лес упал туман — и Дея вышла в сад, презрев тишину. Она вошла в мраморную арку, оберегаемую двумя сатирами, что заросла плющом и дикой травой, и остановилась — перед ней был лес. Сад в страхе скрипел ветвями, вплетался в волосы — безжалостно дёргал, не пускал. «Остановись, дитя! — говорил он. — Вернись в дом, пока солнце не скрылось в елях. Ты вошла в чужой покой — и на траве остались горячие твои следы. Они чуют, чуют тебя!» Но Дея не вняла тревожному шелесту, и кукольное платье — то самое, с кровавым пятном на груди — исчезло в тёмных стволах. Ели плотоядно зашумели и сдвинулись — но Дея была уже далеко. Она шла во мгле: луна взошла, но бледный её свет не проникал сквозь игольчатую толщу; и только глаза Деи сверкали — она видела. Чуть поодаль — в кольце высохших лиственниц — она наткнулась на недавнее пиршество: стройные, замшевые ножки, уже обглоданные кем-то бесстрашным, и более ничего. Мелкий жемчуг опарышей копошился в изнеженном полутрупе — и Дея невольно подумала о себе. Она отёрла влажно-липкий лоб — и зажмурилась. «Они так быстры, — говорила ей мать, — что очи их кровоточат от ветра, пока они мчатся чёрными вершинами... Остерегайся, если в чаще твоего лица коснётся капля крови». Дея вытерла руку о платье; он услышал, как бьётся её сердце — и пришёл. Дея чувствовала его: поднялся ветер — и что-то бледное, дикое показалось в еловой тьме; оно глядело ей в спину и хрипло дышало. Алая капля упала на плечо. — Дея! Дея! — вдруг взвыл лес, и деревья застонали, как в бурю. — Дея! — отчаянный голос брата звал её из чащи, застревал в ветвях, и страшное эхо множилось в голове. — Дея, Дея! Дея замерла, прижавшись к смолистому, ледяному стволу. Она не откликнулась, не могла откликнуться — и существо медленно, тихо — едва касаясь земли — прошло мимо неё. От Деи не пахло человеком — и, сколько бы оно ни ворочало тощей, костистой мордой, оно не могло учуять её. И увидеть — тоже: россыпь белых, невидящих глаз, вплавленных в воспалённые веки, смотрела пусто и злобно — но сквозь Дею. «Они в кровавой пелене, — думала она. — Он никогда не увидит меня, ослеплённый болью». Оно беспомощно озиралось, рвало кору когтями — но Деи не было. Существо вновь взвыло, коротко и больно, и лес обезумел: вершины елей яростно хлестали друг друга, и Дея упала навзничь, задыхаясь от ветра. Когда она открыла глаза, то он — её слепой незверь — исчез. «Я увидела брата, — думала она, смиряя дрожь. — И брат не увидел меня. Он звал меня, звал человечьим голосом — а я знаю, как искусны в подражании их чудовищные пасти...» Но, взволнованная явлением Кая, Дея вспомнила — вспомнила, что так пыталась забыть, и осознание было страшнее всего: те, что являлись к окнам, выходящим в полночный сад, были зрячи, зрячи! Неслышно, вкрадчиво шли они по её следам, разгребая листву восьмипалой лапой — и кровавая слюна залила тропу, по которой пришла Дея. Они нашли её, услышав вой слепого. «Нет, нет! — она неловко пряталась в корнях, обнимая колени: и хриплые шёпоты — Дея, Дея! — окружали её. Длинные тени выглядывали из-за стволов. — Не трогай меня, отец... Не трогайте меня! Я пришла к нему». Дея беззвучно заплакала, кусая пальцы — и шёпоты тотчас стихли. И когда она обернулась, поражённая тишиной, то увидела чёрные, гладкие рога, выступающие из ветвей — корону лесного царя, изукрашенную трупами лазоревых птиц. Как страшны, как остры рога! — на них нанизывала Дея трепещущие сердечки сиалий! На них безвольно повисла та, чью кружевную кровь Дея носила у груди. Теперь она видела: видела зубы — и то, как щерились они в незверьей пасти; видела глаза, горящие голодом... И — яснее всего — окровавленную, измождённую лапу, что тянулась к её горлу.