Голос шепчет во мраке

Голос звучит знакомо, втекает в уши плавно и вкрадчиво — изнутри. Доводилось слышать его, когда он ещё принадлежал мне. Он и сейчас мой, и вероятно выуживает мои же слова, но я думаю об этом, не переставая слушать. Мрачная колыбельная без музыки и рифм. Эти чёрные зеркала на стенах, в которых кто-то разглядывает прошлое и будущее, видит духов и прочие нематериальные, но на грани реального вещи — всего лишь вычищенные до блеска зрачки, ведущие глубоко в чужие заблудшие души. Омут души, в котором плещется безумие, или виднеется испещрённая трещинами пустошь. Окно в то, что люди зовут своей памятью — набор мутных, едва различимых образов, доступных только смотрящему. Они расцветают в мыслях, являют вообразимые и не очень картины реального, полуреального и абсолютно выдуманного момента в истории, которой могло и не существовать. А если она была, то в ней не висело никаких чёрных зеркал. Перед глазами из мрака выплывает образ обсидианового зеркала на стене. Он такой же чёрный, будто я вижу его в другом аналогичном зеркале, в черноте собственных нереальных воспоминаний. К болоту склоняют так и не раскрывшиеся бутоны погибшие цветы. Морозы ли, удушающий смрад или просто неудачное стечение обстоятельств, но они умирают ещё до своего расцвета — в любом из смыслов. Они начнут разлагаться здесь же, но склонившись слишком низко никогда не закончат процесс. Никогда — это слишком долго, чтобы быть правдой, и слишком неточно, чтобы считаться ложью. Поглощённые временем, мёртвые цветы никогда уже не воскреснут, но им на смену придут другие, пока болото не расползётся дальше. Затягивая в себя прекрасное, оно не порождает ничего в ответ — всего лишь ферментирует и фиксирует то, что было, оставляя безнадёжный налёт увядания и смрад бесконечной во времени погибели. В лесной паутине запутались светлячки, бьющиеся маячками в серебряных нитках. Иногда смерть красива, она завораживает. Ещё не агония, но её близость, момент неизбежности грядущего, когда паук уже подбирается к безнадёжно запутавшейся жертве. Ни светлячки, ни пауки не способны осознать этот миг в полной мере, движимые подобием инстинктов, или даже простой программой, если представить весь мир в строчках из букв и цифр. Они просто есть в этом лесу среди мерцания редких проблесков, среди аромата свежести и распада, в глубине нехоженых, никому не нужных дебрей. Светлячки бьются в паутине как образы снов, которые окутает нитями беспамятства паук прежде чем навсегда изувечить до неузнаваемости. Где-то ещё бьют молнии, что всегда промахиваются мимо своей цели, а оттого становятся лишь смертоноснее. Цель — она же одна, а мимо — много и разные. Никто не может сказать наверняка, куда придётся удар, если нигде нет громоотвода. Самая очевидная цель, отсутствие которой погружает мир в грозовой хаос. Свет, ненадолго прорезающий само естество, чтобы нанести завершающий удар. Сквозь тьму проступают очертания мёртвых цветов у болота, которому не видно конца и края. Пейзаж тает в синеватой дымке, сменяясь паутиной, в которой беспомощно бьются тусклые светлячки. Бесцветно, словно в неполной раскадровке, молния ударяет вместо дерева в поле, и расползается серое пламя, дым от которого вновь погружает меня в черноту. Ты не можешь уснуть, нет, потому что знаешь, что уже погрузился в сны. Только слушаешь, замерев в небытие, и эта мысль не даёт уснуть уже внутри. Можно не спать внутри своих собственных снов. Можно слушать, внимательно и вдумчиво, мягко покачиваясь на волнах голоса, идущего из самых глубин, оставаясь при этом в постели. Голос баюкает, и мне хочется прикрыть и без того закрытые глаза. Я знаю, что эта тьма — всего лишь опущенный занавес век. Я не думаю, могу ли проснуться сейчас или позже, но я знаю, что на самом деле сплю, едва различимо ощущая своё тело в коконе одеяла, и одновременно не чувствую его вовсе. Во тьме сознания пролитый свет ослепителен, и погружает в ту же самую тьму. Это могло бы стать бесконечным циклом, но нельзя терять своё зрение так часто, особенно если ты уже ничего не видишь. Или свет — это гораздо хуже? Тьма умеет таить в себе вещи, укрывая их и маскируя, но что таится в свете? Есть ли там что-то, кроме его источника, и что его излучает? Тьма не просто так кажется спасительной, а свет — беспощадным. Интересно, что обе крайности одинаково вредны для зрения, пусть даже не реального, а существующего лишь внутри твоей головы. Этот голос становится чётче и глубже, он уже не так похож на тот, что я слышу, размышляя об этом. Он шелестит о мыслях иначе, и я вслушиваюсь в то, как вкрадчиво он рассказывает подсмотренные где-то вещи, укрывая меня словами, как тем самым реальным одеялом. У мертвецов тоже есть ускользающие воспоминания, искрами возникающие, когда могильные черви выедают мозг, стимулируя в нём реакции, которые некому наблюдать — оболочка уже пуста, как покинутая бабочкой куколка. Души, если они существуют, вряд ли похожи на мотыльков, летящих на свет разрушительного и манящего пламени. Но горят все одинаково, и оставляют похожий прах, оседающий пылью воспоминаний. Я вижу этих могильных червей и странные вспышки, тусклыми кадрами проявляющиеся поверх образа. Не знаю, что заключено в них, и ни голос, ни мертвец не рассказывают об этом. Могильные черви безмолвны и нереальны, и они тают в постепенно темнеющих всполохах. В ночном небе видны не только мёртвые звёзды, но и пустота ещё не рождённых. В тёмных провалах, не занятых пока светом, мы видим одновременно прошлое и будущее, но никогда — настоящее. Времени, конечно, не существует в привычном нам понимании, и всё это — лишь условности. Можно помнить то, чего ещё не было, как и то, чего никогда не будет. Воспоминания вообще не привязаны к временным и реальным рамкам, как свет привязан к его источнику. Но небо доказывает, что связь постепенно теряется, разрываясь. Первопричина не исчезает — просто отдаляется, скрываясь из поля зрения. То, чего мы не видим, на мгновения перестаёт быть настоящим. Я вижу эти провалы меж звёзд, и я понимаю, что они отличаются от тьмы за закрытыми веками. По сути ничего не меняется, кроме ощущения безграничной космической бездны, не рассечённой звёздными скоплениями. Видя её, я всё ещё чувствую, как именно укрыт одеялом где-то вне калейдоскопа тёмных историй, на которых не нужно включать ослепительный свет. За окном висит холод как занавеска, не решаясь втекать в окно. Он колышется, переливаясь искажёнными очертаниями видимых сквозь предметов. Без наблюдателя они не имеют никакого смысла и возможно даже не существуют. Может ли холод действительно зависнуть, как наброшенный на дом тонкий платок? Открытые окна никак не останавливают один воздух при помощи другого. И всё же внутри он кажется не таким свежим, не таким подвижным, иногда осязаемым… Голос медленно стихает, переходя на шелестящий, как листва на деревьях, шёпот. Я всё ещё хорошо его слышу, просто ощущаю иначе — совсем далеко. Не снаружи, а изнутри. Обычные вещи бывают так смертоносны. Стаканы воды, не ко времени выхваченные ножи, обрушенные стены и почти догоревшие спички. У всего есть нерасказанные, безмолвные истории, состоящие из обрывков образов и никем не обдуманных мыслей. Убивает абсолютно всё, просто медленнее или быстрее. Заканчивается не время жизни, ведь время не имеет конца и протяжённости, а заканчивается что-то другое, для чего не подобрали слов. Но ты знаешь, что это такое, и ощущаешь рядом каждый миг. Привычнее, чем воздух, старше воды, темнее воспоминаний. А ласка бывает больнее самых обидных слов. Я чувствую мазок тепла по щеке, когда действительно просыпаюсь. Открываю глаза, так их и не открыв, но этого достаточно, чтобы обрисовать в воображении то, что я должен был бы увидеть. Пустая комната. Я закрываю глаза всё ещё в мыслях, и вновь погружаюсь во мрак.