у счастья есть цена

Вывеска… кровью налитые буквы Гласят: «Зеленная», — знаю, тут Вместо капусты и вместо брюквы Мёртвые головы продают.

      Яркая улыбка, задорный смех, извечный оптимизм и всегда холодные руки. Этим Луар отличался и этим, казалось Луи поначалу, сам себе противоречил.       У самого Ширасагиджо руки всегда были тёплые, тело — горячее, и ни в какое сравнение температура его не шла с прохладой от хрупкого тела чужого.       Луи думал только: особенность странная. Ему и нравилась: он был не против по привычной уже традиции согревать его ладони в своих руках. А тело — в объятиях, получая на это смущённо-счастливую улыбку.       Цена есть всему. И счастью есть цена. Цена его — долгий труд, огромное терпение. Ширасагиджо думает: добился своего счастья честно. Не повезло. Ни в коем случае. Лишь результат его желания получить своё. Ширасагиджо думает: всё хорошо. Он счастлив.       Но…       Хей, Луи.       У счастья есть цена.

***

      Сосуд стеклянный, ставший слишком тяжёлым за миг, из рук выпадает, разбивается громко, звонко, что в такой оглушающей тишине словно выводит из транса.       Никогда Луи об этом не думал: не было дела, не было причины. Но теперь может сказать до тошнотворного точно, стопроцентно и неоспоримо, не колеблясь ни секунды. А так, чёрт возьми, усомниться хотелось в этом хотя бы немного: он ненавидит запах формалина. Больше, чем какой-либо другой на планете этой.       Жидкость отвратительную, растекающуюся по полу из разбитого стеклянного сосуда, смерть пропитала от и до. Запах резкий, омерзительный, тошнотворный, словно бы выжигающий лёгкие дотла и заставляющий глаза слезиться.       Луи ужасно, до боли в гортани хочется, чтобы внутри всё медленно самоуничтожалось только из-за бьющего в нос нещадно токсичного смрада.       Только вот голова, с которой каплями стекает жидкость желтоватая, которую задели мелкие осколки стекла, всё катится-катится. Катится с отвратительным в оглушающей тишине звуком и останавливается ровно у ног чужих.       Луи взгляд поднимает выше, так неохотно, словно не желая что-то увидеть в столь живых глазах напротив. А глаза те голубые, ясные, такие, как небо в полдень, смотрят как раньше: тепло, нежно. Выражают знакомые чувства так знакомо, что Луи бы и рад плюнуть на это, словно не полки с бесчисленными головами в стеклянных сосудах их окружают, словно не кружится голова собственная от едкого запаха формалина, словно воздух не пропитался смертью в одно-единственное мгновение.       Луи думает — ненавидит то, что ещё способен думать, — об одном: нет. Не воздух впитал в себя смерть — глаза напротив. Столь светлые, яркие, столь любящие.       Такие удушающе мёртвые, холодные, словно не знающие иных чувств, кроме странной, безумной, ненормальной привязанности. Влажная земля могильная будет милосерднее гораздо, чем этот взгляд и веющий от чужого тела холод.       — Образец плохой был. Старый. Не волнуйся.       А голос приторно сладкий аж до омерзения. У Луи глаза словно открылись — почему он не замечал раньше? Ни голоса нежно-елейного, от которого звон в ушах, ни рук мёртвенно-бледных и мёртвенно-ледяных, касающихся его, горячих, словно в жесте успокаивающем.       Согревать впервые не хочется. Получалось разве у кого-либо согреть мертвеца? Является разве это возможным?       Ох, нет. Луи понимает.       — Всё будет хорошо, — и шёпот. Должен быть горячим, обжигающим, как и всегда, чтобы до дрожи сладкой и желания. Но ухо обдаёт будто сквозняком ледяным. Ни капли тепла, словно и не его это Луар.       «Я не смогу тебя убить, потому что люблю до безумия», — имеет в виду.       Луи знает. Даже сейчас знает его слишком хорошо, чтобы не понять такого простого послания.       Луи усмехается криво, взгляд приковывает к голове мёртвой, так неудачно развернувшейся лицом и точно к нему, вылупившей свои остекленевшие глаза, в которых застыл уже навсегда необъятный ужас.       Как отвратительно, однако, что безумие это, которому открыл разум Луар, настолько реально в своём понимании. И настолько же ужасно и до тошноты невозможно.       Хриплого весёлого смешка со стороны не слышит, лишь ощущает холодок около шеи. Уже не ищет теплоты от чужого дыхания. Не обращает внимания на то, что Луару от его растерянности и шока весело, думает словно, что всё хорошо будет, что ничего нет такого. А Луи выглядит так забавно — чем не потеха?       Лишь на шею чужую глаза аметистовые смотрят, такую хрупкую и находящуюся так близко.       Сжать бы до резкого хруста, смотря на улыбку, к бледному лицу словно приклеенную навсегда.       Покатилась чтобы голова дальше, утопая в формалине.

В красной рубашке с лицом, как вымя, Голову срезал палач и мне, Она лежала вместе с другими Здесь в ящике скользком, на самом дне. Николай Гумилёв, «Заблудившийся трамвай»