Ведьмин приют

В доме ведьмы, когда бы Занзас здесь ни оказался, стоит естественная тишина: двери многочисленных комнат бывают открыты и закрыты, проход в кухню всегда ярко освещен солнечным светом, а из самого помещения доносится умеренный шепот — там всегда кто-то есть, в этой кухне. Длинные коридоры освещены магическим, не идущим ни от какого видимого источника светом, похожим на обыкновенный, дневной, из окон льющийся после полудня. Всяк сюда входящему в голову по прибытию вкладывается мягко знание — что можно, чего нельзя, где в этом большом доме отыскать хозяйку. Занзас, вваливаясь сюда каждый не первый раз, чувствует, словно единственный источник шума здесь — он и его рыцари. Занзас вздыхает. В доме ведьмы всегда тихо — потому что она не любительница шума. У нее острый слух и проблемы с концентрацией — Занзас знает это, потому что был знаком с ней до того, как она стала ведьмой. И она резко теряет всякое терпение, если, несмотря на все просьбы и предупреждения, кто-то говорит слишком громко. Громко включает музыку. Дверь — одну из десятков вдоль длинного коридора — не закрывает, прежде чем включать погромче фильм или серию аниме. У нее дочка такая же — Занзас знает. Собственно, к ней-то он и приходит — к дочке. Своему и Тсунаеши ребенку — любящему тишину и покой, свободу и отсутствие субординации, авторитетов и строгой рамкой обозначенного выбора. Дочка была похожа на них обоих, думает Занзас. Росла непокорной, но вдумчивой, конфликтной, горячей, на язык острой и ужасно чувствительной. Занзас чувствовал, как у него сердце разрывается, каждый раз, как она плакала. Перед ним редко, перед матерью — еще реже, слишком гордая, чтобы позволять себя видеть, достаточно сильная, чтобы справиться в одиночку. Тсунаеши это принимала. Занзасу, не находящемуся с девочкой рядом сутками, месяцами, годами, не имеющему возможность в любую минуту сорваться, чтобы постучать к ней в комнату — она не выносила, когда не стучали — и войти, чтобы поговорить. Чтобы обнять. Чтобы что-то спросить. Ему было сложно. Занзас знал Тсунаеши со времени, когда она еще была мелкой соплюшкой — буквально: падала, запинаясь о воздух, не вписывалась в повороты, обдирала кожу на лице о кору многовековых деревьев, а потом надрывно плакала, размазывая по лицу кровь, слезы и сопли, и как будто каждый раз ждала, что ее спасут. Принц на белом коне, усмехался мысленно Занзас теперь, заходя в ее комнату в самом конце длинного, бесконечного как будто коридора с сумкой, набитой охотничьим добром, зная, что пахнет от него грязью и кровью, — и тогда, в детстве, тоже приходил он. Спасал или нет — трудно сказать, но отчитывал, поднимал на ноги и на своей спине тащил в деревню, к маме Тсунаеши — леди Нане. Леди, правда, ее называли на самом деле единицы. Чаще знахаркой. Гадалкой, ведуньей. Ведьмой — в конце концов. Она умерла, когда Тсуне десять исполнилось. И с того дня Занзас слез на ее лице не видел — после пугающе сильной истерики у материнской могилы, конечно. Резкая перемена, заметная, яркая. Тяжелая жутко, думал Занзас в то время, — и смотрел на решительную Тсуну, которая вставала ни свет ни заря и все домашние дела в одиночку переделывала, а потом за ведьмовскую науку бралась, с ослиным упорством одолевая тяжелые книги, овладевая гримуарами. Из лесу принося ароматные охапки длинных трав. Она в то время, бывает, улыбалась — так, что каждая такая улыбка опечатывалась на подкорке и заставляла следующую такую ждать, считая дни, — а в остальное время была убийственно, порой смешно серьезна. Помощь Занзаса ей теперь требовалась в другом — просто он был выше и физически сильнее. А когда Тсунаеши в книгах добралась до зачарования частями животных, — еще и тем, кто мог, в случае чего, вытащить ее бренное тело из леса, чтобы кто-нибудь похоронил. Тогда-то они снова стали пересекаться чаще, дружить крепче. И Занзас почувствовал, что имеет право задать вопрос. — Мама? — Тсунаеши задумчиво подняла глаза к небу, невесомо ведя плечами в сторону, взглядом обвела круг и, возвращаясь к его лицу, сказала: — Я никогда не думала о том, что она в самом деле ведьма, как все говорят. Ну, такая, как из историй о божьих отступниках. — Она постаралась сдержаться, чтобы не скривиться, но Занзас это заметил: каждое изменение в ее лице теперь было им жадно ожидаемо. Но он ничего не сказал. — Не знаю, как она училась, но подозреваю, что так же, как я теперь — одна после смерти предшественницы. Ты знал, что ведьмами рождаются только женщины? — перевела она тему, загоревшись энтузиазмом. — А мужчины, ведьмаки, скорее имеют некоторый иммунитет к проклятьям и сглазам, сильнее и выносливее человеческих мужчин? Я думаю, ведьмака трудно узнать, — она приложил палец к губам, подтягивая кверху неизменную охапку трав, — человек как человек. Занзас за ней смотрел — и нельзя сказать, что зря. Тогда Тсуне было двенадцать и она улыбалась ярко и открыто, смеялась и зажигалась интересом вся, словно свечка, пусть и редко совсем. Когда ей исполнилось шестнадцать, Занзас перестал видеть и это. Теперь Тсуна такая, какой она стала в тот год. Другая совсем, на себя, если лишь со стороны смотреть, если не копаться, даже когда тебе позволено, не похожая. Первое время Занзас боялся. Отстранился от нее, неделями пропадал в лесах и ей тварей приносил, уходя молча тут же — не стучался в дубовую дверь, не шумел под окном. Не звал. Тсуна видела: ей не нужен был больше сон. Тсуна в дальнее от дверей окно смотрела и наблюдала с затаенной грустью. Она не могла иначе. Должна была принять материнское наследие, хотела стать сильнее, хотела увидеть, каков будет результат шести лет ее самообучения. Результатом стали наполовину приглушенные эмоции и потеря Занзаса — болезненная и печальная, но, Тсуна чувствовала, закрывая глаза и сосредотачиваясь, — непродолжительная. Чувствовала, что скоро он разберется в себе и придет к ней снова. Так и случилось. Тсунаеши в тот день собиралась из деревни прочь, чтобы в лесах найти приют ее клана, в свое время хорошо помогавшего проезжим и путникам. В тот же день по деревне разнеслась весть о том, что Занзас решил уйти в город, стать охотником, следопытом и, может быть, рыцарем при дворе Его Высочества. Когда солнце стало клониться к горизонту, он постучался к ней в дверь. Их дочь была зачата в тот же день — нетерпеливая, страстная, яркая. Она не так часто улыбалась, как Тсуна в ее годы, но Занзас знал, как ее обожает каждый, кто имел счастье с ней переговорить. Их дочь была общительной, стоило ей снять наушники и выйти из обставленной всевозможными вещами комнаты. Она была той, кто все обо всех знает и кто очень любит тех, о ком запоминает бесконечные детали. И несмотря ни на что, Занзас знал: дочь и его, и слишком мудрую, неподъемно, ослепляюще сильную Тсунаеши любит. А еще он думал: если его дочь примет дар так же, как Тсунаеши, это не будет так заметно. Тсунаеши, слышащая отголоски его мыслей в своей комнате, поджимала губы и горьковато улыбалась самыми глазами — она не переубеждала его. Занзас не знал, как происходит принятие, и Тсунаеши надеялась, что никогда не узнает. Дочь ее выбрала другой путь ведьмовства, и Тсуна была этому рада. Дочери ее нравились остроухие эльфийки, и Тсуна заботливо улыбалась, когда она говорила ей это. Тсуна просто любила свою семью и защищала ее, как могла. А еще старательно отгоняла собственную смерть. Ведь ее дочь так молода и Занзас даже не дожил до седин. Она неподъемно, тяжело улыбалась в пустоту комнаты. Она все делала правильно. В ведьмином приюте, когда бы и сколько раз он ни встретил нового постояльца, стояла умеренная тишина, и разговоры умеренным шепотом доносились из освещенного солнечным светом коридора, ведущего в кухню. В ведьмином приюте всегда была только одна хозяйка. И десятки, и сотни дверей. И ведьмин приют поддерживал. И Тсуна благодаря нему до седин Занзаса — дожила. И вытащила его с того света, когда он на него без ее разрешения решил отправиться. И даже после этого прожила несколько лет. Скончались они в один день — словно в сказке. Дочь их плакала — впервые на памяти колоритных, разных таких жильцов приюта, но плакали и они — и небо над их головами плакало тоже. Все вокруг грустило, подумали они в тот день. А белокожая, тонкая эльфийка обнимала новую хозяйку приюта, одними своими силами удерживая ее в вертикальном положении. С тех пор настроение мира вокруг соответствовало настроению Дочери — так ее называли приезжие. Не хозяйкой. И таков был ее дар — и тот, который она выбрала, когда мама ей о ведьмовстве рассказала. Но мамы теперь нет. В королевстве Ю с тех пор год шли дожди — обильные и холодные, они заставляли выходящих на улицы людей останавливаться, забывать на краткие мгновения о срочных делах, о работе. Заставляли грустить и вспоминать о близких, которым они уделяли слишком мало внимания. И после работы бежать домой, чтобы им чем-то помочь. Чтобы поговорить. Тот год стал благотворным для населения королевства — не было ни в нем, ни с его участием войн и других конфликтов, люди на его территории дорожили друг другом, и кланы сплотились, как никогда. В тот год Дочь принимала свою новую жизнь — старого в которой, привычного, такого, чтобы можно уткнуться в одежду носом, всхлипнуть и разрыдаться, осталась лишь дорогая сердцу и разуму эльфийка. Теперь они по крайней мере знали, что избранник ведьмы погибает вместе с ней. Перворожденной, уверявшей, что она перережет себе горло ритуальным ножом, едва ее колдунья испустит последний вздох, стало немного легче. Смерти она, прожившая сотни лет, не боялась. Или так думала. Это было не важно. Дочь, перенявшая от матери не ее науку, совсем иную, не видела будущего и не читала мыслей живых существ, она была слабее в этом и одновременно сильнее — так говорила мама когда-то. И приют продолжал существовать. И продолжит — только это уже другая история.