Целуй меня

и пока эта муха будет гладить свои лапки я буду говорить, что у меня все в порядке в среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз вот и я солгу сейчас Ваня перед толпой журналистов треклятых (но частью сердца проклятого любимых) сидит, в своих объятиях дрожащих Сашку счастливую держа. Её улыбка сладкая подобно самому теплому дню его душу согревает, самые старые ледники растапливая и в лужах прохладных лечебный отвар накапливая. Ему хочется бесконечную вечность вот так вдвоем сидеть, руками стан тонкий обхватывая и грудью её спину трогая. Сейчас кажется, что Сашка только его. А Сашка с улыбкой журналистам в раз сотых об их платоническо-братской любви рассказывает, пальчиками тонкими по его кистям поскальзывая, невинно-робко голову в сторону «старшего брата» склоняя. С простым чертовым смешком слова её подтверждает, в любви (неужели?) своей спутнице жизни признаваясь и от вопросов о женитьбе (ха-ха) бронежилетом из Сашкиной улыбки отбиваясь. Не время сейчас и не место. Давайте лучше о медалях и перспективах поговорим. А уничтожать себя вопросами личными, вырывающими сердце с корнем, он и без них может. а потом ты уйдешь ты уйдешь, а я останусь станет странное сердце бестолковая усталость и я буду бояться остаться один на один с этой комнате цветных пелерин тобою связанных на мне пелерин целуй меня Ване каждый раз удушающе-страшно становится, когда его милая Саша, руками прохладными по его щекам проскальзывая, выпутывается из объятий и его одного оставляет. В темноте мысли треклятые лохнесским чудовищем медленно наружу выползают. Ему кажется, что из тупика его чувств к двум женщинам выхода нет и пути обратного: на дне колодца лишь вода холодная по самую шею окутывает, не давая уже ни вдохнуть, ни выдохнуть. И он тонет в этом, лишь руками бессильными в сторону девушки белокурой протягиваясь. И кажется, что в Саше его спасение. Тишина звенит удушающе в его ушах эхом её имени отзываясь и каким-то чувством бессилия по венам кровавым проскальзывая. Ему хочется до рвущихся связок к её коже бархатной прикоснуться и губами потрескавшимися её стан нецелованный заласкать. Только Сашка, его, его любимая Сашка, в этот момент треклятый в чужой стране с кем-то чужим находится, не ему, её Ване, своими глазами сияющими настроение поднимая. И хочется, подобно киту отчаявшемуся, на берег приморский выброситься и молить о помощи в виде объятия теплого и поцелуя легкого. Да вот только некого больше. Не-ко-го. целуй меня, пока лучи не целятся в нас пока еще мы что-то чувствуем пока мы еще здесь целуй меня я ненавижу когда ты так нужен потом ведь все намного может быть хуже ... ты выдыхаешь: у нас есть час час один час Ване страшно-сладко становится, когда она в номер его одиночный ручкой тоненькой стучится и быстро проскальзывает, фигуру свою прозрачно-божественную скрыть от взглядов завистливых стараясь. Голос сладким, ладошками тёплыми, взглядом ласкающим под кожу проникая и снова на дно озёра чувств утягивая, о жизни обыденной вспоминать не давая. Он шепчет ей в шею хрипло, разума капельку вернуть пытаясь, да вот только бессмысленно это отчаяние, в ее тихом «Со мной побудь, Ванечка» растворяясь. И он о той — другой, законной — забывает. Она стан тонкий навстречу выгибает, руками тонкими за простыни белые цепляясь. И хочется выкрикнуть, хочется выкинуть мысли проклятые из головы шумящей. Ване кажется, что он в ней растворяется, навсегда из жизни своей двойной выбегая и в ее душу на скорости бешеной врываясь. Только там стена бетонная с шипами острыми встречает его, в самое сердце проникая и, кажется, на секунду убивая. Но стон протяжный и ногти по спине скользящие возвращают в реальность. Сашка жива, и его к жизни возвращает. твои руки теплы значит выстрел будет метким будут четкие круги на воде и тонкой веткой я останусь смотреть как они летят стремительно вниз научи меня так, please Сашка снова целует его в губы, ручками ледяными за его щеки хватаясь и обескровленными губами «Мы справились» произносит. Ему кажется, что не будь тут зрителей сотни, за жестом каждым следящих и любое изменение чувств замечающих, он бы ее обессиленную на руки дрожащие подхватил и вынес наружу, спрятав ото всех и от каждого. Не находит в себе решения другого, кроме как к сердцу кровоточащему крепко прижать и в волосы что-то спутанное нервно шептать. И Сашино дыхание в его шею к жизни возвращает. Ему хочется и колется к ее губам манящим прижаться в жесте ответном, да вот только камера, в лоб прямо смотрящая, его пыл охлаждает, руку на ее коленку разбитую в жесте защитном опуская. Он здесь, он рядом, лишь минуту длинную потерпи немножко. И Сашка выдыхает, с трепетом руку холодную на его пальчики опуская и взглядом его губ касаясь. Оценок звенящий гул в тишину их «мы» врывается, растворяя и вырывая из плена тёплого. «Спасибо, что рядом». «Спасибо, что снова спасла меня». Взглядом обмениваются, клятвы вечные поцелуем радостным публично скрепляя. и я буду молчать никогда. нигде об этом. ... я не буду бояться остаться один на один в этой комнате цветных пелерин тобою связанных на мне пелерин Ваня трепетно-нежно её волос шелковистых касается, дрожь предательскую в руках унять старается, словно поможет ему это прикосновение мимолетное от мыслей проклятых избавиться. Да вот только нет-нет, а перед глазами всё видящими лицо другой девушки всплывает, горящим прикосновением напоминая об обязательстве, много проклятых лет назад данном. И ничего с собой поделать не может, когда губами щеки кожи нежной другой, такой светлой и милой, касается. Потому что она другая. Слова эти осколками сердца разбитого на обратной стороне груди вытатуированы и каждым мгновением пережиты, в который раз ночами темными заставляя губы до боли прокусывать, лишь бы выбросить этот орган кровотачащий за борт его душевного спокойствия. Да вот только руки Сашкины, которые он с такой одержимостью болезненной, в руках своих больших каждый день держит, не дают забыться и в другой раствориться, раз за разом о том, что могло бы, напоминая. А могло ты быть многое, да вот, кажется, судьбою не сложится. целуй меня, пока лучи не целятся в нас пока еще мы что-то чувствуем пока мы еще здесь целуй меня я ненавижу когда ты мне так нужен потом ведь все намного может быть хуже ... ты выдыхаешь: у нас есть час час всего час Сашка снова глаза заплаканные прячет, словно может от него, от Вани любимого, скрыть боль свою незалеченную. Да вот только Ване одного взгляда, едва касающегося спины её чуть согнутой, хватает, чтобы все понять и проклясть всех и каждого, кто только мог её душу тонкую своими словами острыми тронуть. Раз за разом руками её рук тонких касается, всю боль души почти парной забрать старается. Только Саша сильнее, чем ему кажется. И когда наедине его футболки за край нижний касается, Ваня без слов, кажется, её призыв-приказ принимает и послушно за талию схватывает, в руках своих тело тонкое сдерживая. Одежду ненужную движениями резкими на пол скидывая, губами всех мест на коже и под касается и, кажется, на миг обо всем забывается, когда она нежно, касаясь пальцами совсем незаметно, с его рук кольцо ненавистное стягивает. и мы кладем на ковер оружие