Бытие определяет сознание

В этот раз повезло. В глазах убийцы читалась беспомощная ярость, когда он от безысходности даже не ударил, хватанул за плечо на самом выходе. Бедняга так никого, кажется, и не повесил за все время своей охоты – Феликс как-то особо и не вслушивался, и его единственная встреча с незадачливым существом случилась ровно перед тем, как открылись ворота. Короткий забег без единого удара – кто-то прикрыл, знакомо взрыкивая, когда спину уже жгло яростным алым взглядом. За бешенным стуком адреналина, щедро плеснувшего в кровь, Феликс не сразу сообразил, что произошло. На деле, Дэвид, конечно же, мелькнувший на краю зрения ровно перед тем, как хрустнула ткань и в лицо ударило ярким солнечным светом вперемешку с прохладным и таким приятным ветерком. Выбрались, все. Совсем без потерь в этот раз. Но лучше бы в следующий отправиться на крюк – все еще расстроенно думает немец - в таких случаях Сущность милостиво возвращает принесенного в жертву целым, во всех смыслах. На брюках все равно пыльная грязь (где только успел испачкаться, как мальчишка, ей богу), рубашка и пиджак порваны, с щедрой россыпью капель чужой крови по спине и бокам. Феликс со вздохом снимает с себя пиджак и жилет, морщится, аккуратно стягивая рубашку. Застирывает тщательно, оставляя мокнуть в холодной – чтобы кровь не въелась в тонкую дорогую ткань – воде. После берется за себя. Долго и вдумчиво отмывает с себя следы грязь и кровь, обрабатывает не раны, царапины – затянутся за пару часов, как это бывает обычно. После проводит рукой по лицу, цепляясь ладонью за отросшую щетину. Никуда не годится. Берется за опасную старомодную бритву, резко контрастирующую с аккуратным и современным домом на пасмурном берегу реки. Точь в точь, как с фото коттеджного поселка, висящего в вестибюле их архитектурного бюро. Сам Феликс всегда пренебрежительно называл этот проект «мещанским». - За это готовы платить хорошие деньги, - пожимает плечами Лорен. Феликс только кривится, как от зубной боли. - И потом, неужели ты не можешь найти необычное решение для такой обыденной вещи? Так, чтобы попасть на обложку Architekt, чтобы все говорили о нас... — смотрит тем самый взглядом, от которого вспыхивает искрами былая страсть, мягко поправляет, себя и узел галстука, и без того идеальный, — О тебе. Да уж, что может быть скучнее загородного поселка для зажиточного среднего класса... Лорен бьет в ту самую, нужную точку. Феликс понимает это, но с яростным азартом берется за работу, используя в качестве опоры, источника вдохновения, свой недавний визит в страну восходящего солнца. Юи или Фенг, наверное, понравилось бы… но ни одна из них не приходила сюда. Никто не приходил, хотя Феликс великодушно приглашал, всех, каждого из тех, с кем сражался за свою жизнь – никто, кроме Дуайта, который тоже не продемонстрировал особо интереса и не стал разговорчивее. Улыбался он как-то снисходительно, словно потакал безопасному и глупому капризу ребенка. …но, в конце концов, почему нет, это же банальная вежливость! Явно непонятая остальными местным обитателям. Похоже, здесь так просто не принято, звать к себе, в свой угол, милостиво выделенный Сущностью, и встречаться можно только у костра, на условно-нейтральной территории. И сейчас, словно в насмешку, Рихтер здесь, в материальном воплощении своего несостоявшегося проекта – на аккуратном деревянном настиле, протянувшемся к самой воде, а за спиной продуманный до мелочей, скупой интерьер, отгороженный от окружающего пространства только стеклом. Окна вместо стен. Сделать природу частью интерьера и, как следствие, каждодневной рутины. Изменить сознание, меняя окружение и быт. Идеальное решение для загородного участка. Всё ровно так, как и было реализовано, и, в то же время, незримо отличается, словно Сущность вытащила проект из головы Рихтера то, каким он задумывался изначально, с преобладающими японскими нотками. Философия мудрого восточного аскетизма. Понимание того, насколько скоротечна жизнь, а значит, ценности каждой прожитой минуты. Осознание вечного и неважного… Именно поэтому Лорен взялась за доработку, сделав в итоге, из откровенного авангарда нечто более понятное для тех, кто будет готов платить за квадратные метры – дома для тех, кто будет в них жить, о гениальный Феликс Рихтер, а не медитировать в поисках смысла жизни. Приземленная Лорен, мыслящая простым, материальным и денежным. Отчасти теперь, здесь, Феликс согласен с ней, хотя время-то тут тратить, кроме размышлений и медитаций, особо и не на что – и это убивает, лишает воли. Бытие определяет сознание. Немец выскребает щеки, подбородок и шею до идеальной гладкости. В этом нет никакой необходимости, если подумать – достаточно попасть на третий по счету крюк, и вуаля, вернешься обратно без щетины, грязи, крови и в целой одежде. Судя по внешнему виду некоторых индивидуумов, именно так они и делают. Но, в конце концов, это же просто неприлично, появляться на публике в неподобающем виде. И позволяет не сойти с ума, занимая себя хоть чем-то. Убивая время на то, что уже не имеет никакого значений… Феликс сердито и раздраженно полощет бритву в раковине. Запрещает себе даже думать о таком. В любом положении нужно оставаться человеком, нельзя скатываться в безвольное потакание слабостям и лени. Промокая кожу мягким полотенцем, Феликс замечает в зеркале Кинга, и, честно говоря, теряется от его неожиданного появления. - Здравствуй, - интонация выходит какой-то вопросительной, что говорить дальше, совсем непонятно. Феликс молча щупает фигуру британца быстрым взглядом, все так же, не поворачивая головы, в отражении зеркала. Поза Дэвида выглядит скованной и даже напряженной, как у человека, который не хочет тревожить неосторожным движением сильный ушиб или свежую рану. Рихтер вспоминает болезненное рычание за спиной на подходе к воротам, и хватается за это воспоминание, как утопающий за соломинку. - Я не поблагодарил тебя. Спасибо, что… Рану наверняка зашила Клодетт – некстати и рассеянно думает Феликс. Клодетт вообще достаточно хваткая в медицинских и прочих бытовых вопросах, снимает боль не только руками, но и словами, оказывает психологическую помощь, так, вроде, это называется. Золото, а не девочка. Немец, правда, до сих пор не доверяет ей штопать свою дорогущую рубашку, как и штопку своей души, если можно так выразиться. Справляется с подобными мелочами сам. - Что помог, - скомкано заканчивает немец. Непонятно, чего сейчас ждать от Кинга - тот выразительно, не непонятно молчит и его дыхание сбивается, становится тяжелым. Может и наорать, здесь все на нервах, постоянно, знают что-то, чего не знает новичок вроде Рихтера, и сердятся из-за, казалось бы, пустяков, когда вещи, прожитые ими не раз, ставшие аксиомой, непонятны чужаку. Он что, где-то опять накосячил? — думает Рихтер с неожиданно вспыхнувшим раздражением, которое тщательно прячет за пустой и вежливой улыбкой одними уголками губ — он же делал все, как по брошюрке… И вспоминает — паллета. Та самая, у самого выхода, которую он скинул бездумно, не слыша за своим сбитым дыханием чужое. Запаниковал и скинул прямо перед силуэтом не убийцы, а другого выжившего, бегущего след в след, блокируя дорогу на драгоценные доли секунд, достаточных для броска и удара убийцы. Почти что по морде дал, только не кровожадному подростку с ножом, а своему. Сердце пропускает удар. Как неудобно получилось… Здесь бы не благодарить, а извиниться. Кинг явно продолжает накручивать себя. Не помогли умелые руки и мудрые слова Клодетт, явно не помогли. Не в этот раз. Снова берет злость, жжется под ребрами — Рихтер слишком устал от того, что здесь он не лучший из лучших, а один из последних, тех, которых старательно тянут даже не наверх, а чтобы мог сам держаться на плаву и не топить остальных. Постоянное осознание этого простого факта подтачивает изнутри, бьет больнее, чем оружие убийц во время испытаний. ...но в итоге они же все выбрались, верно? - Кофе? – еще более подчеркнуто-нейтрально предлагает Рихтер. Просто чтобы предложить. Жизнь здесь, в этом мире, неизбежно стёсывает всю шелуху, но Рихтер упрямо противится этому, и до сих пор использует витиеватые полутона и поводы, как к началу диалога, так и в процессе разговора – говорить по-другому, прямо и в лоб, для него непривычно, он не хочет к этому привыкать, словно согласившись на эту уступку он станет частью… всего этого. Признает тот факт, что отсюда невозможно выбраться. Кинг стискивает челюсти до стрипа — это видно по тому, как ходят-перекатываются желваки на небритых щеках. Рихтер понимает, что еще секунда, и тот заорет, в лучшем случае, щедро сдабривая каждое второе слово грубым сленговым матом. Заорет не только из-за чертовой паллеты, упавшей перед носом, а из-за всего. Неумения немца вовремя отойти от генератора или, наоборот, слишком ранней попытки бегства, когда предупреждающий стук сердца еще только набирает обороты. Из-за кривых съемов с крюков, вынуждающих других выживших делать нелегкий выбор, бросать починку и спешить на помощь — висящему на крюке и лежащему под ним. Из-за неоткрытых вовремя ворот, из-за кривых пробежек от убийцы, из-за того, что путается под ногами и лезет со своей помощью совсем не вовремя, когда бежит кто-то другой ("Лучше бы ты, сука, чинил," — регулярно выплевывает Кинг сквозь зубы)... Из-за новомодного дома на живописном берегу реки и издевательски белого мягкого халата, словно весь этот мир Сущности, заигрывания со смертью, крысиные бега за жизнь и прятки от убийц не про Феликса, и проснулся немец вот, недавно, ленивым и неторопливым утром воскресного дня, а не подставил другого выжившего парой часов ранее. Рихтеру становится плевать — да и пошел бы этот Кинг, пошли бы они все, пусть Феликс и последний, плетущийся в хвосте, но терпеть подобное отношение он больше не будет. И если Кинг сейчас не сбавит обороты, не притушит свою явную злость и не согласится вежливо, цивилизованно на чертову кружку чертового кофе — пусть катится отсюда нахрен.