we were always a losing game

      Гельмут не оборачивается и даже не вздрагивает, когда слышит чужие тихие шаги за спиной — он ждал его и знал, что он придет за ним. Можно даже сказать, что Джеймс дал ему большущую фору и время на прощание, которые сам Земо ни за что не попросил бы.       Барнс молча останавливается по правую руку от барона и исподлобья разглядывает Соковианский мемориал. Его лицо совершенно нечитаемо, однако Земо без особых усилий мог бы сказать о чем думает бывший Солдат. Но он этого не делает — зачем вообще что-то говорить, когда оба знают, что в голове у другого? — Я думал, ты появишься раньше, — Гельмут все же нарушает тишину, повисшую между ними.       Баки отводит взгляд от серого камня, призванного почтить память погибших, и все так же молча продолжает смотреть, но уже на человека подле него. — Не переживай, — почти весело говорит Гельмут, — я решил, что не убью тебя.       На душе паршиво и вместо спокойствия — он готов, он уже решился — начинает штормить. — Представь, как я рад, — наконец говорит Барнс и Земо слышит щелчок предохранителя, вынуждающий его обернуться. Вот как значит? Все по-честному.       Это глупо — успокаиваться от звуков голоса того, кто убьет тебя, но начинающийся в душе шторм укладывается и тихо шуршит прибоем. Гельмут говорит — ему надо столько всего сказать, но как к этому подойти он не знает, да и нет смысла уже — поэтому он говорит о девчонке, о Стиве, о Сэме, о ком угодно, но не о себе.       И все, что он получает в ответ это короткое «спасибо за совет, но мы сами разберемся» от Джеймса. — Ага, — просто говорит Земо, будто подводя черту. Таймер, отсчитывающий время, останавливается и все слова будто подходят к концу. — Я боялся, что ты это скажешь.       Они смотрят друг на друга, будто играя в гляделки, пока барон не отводит взгляд — смотреть на Барнса становится почти физически тяжело и, несмотря на браваду, ему страшно, что Джеймс сможет что-то прочесть в его глазах.       Но он все же поднимает взгляд на Баки, полный решимости и тихого смирения, когда тот направляет на него пистолет. Гельмут улыбается, а рука Барнса дрожит, пока тот хмурит брови и смотрит прямо в глаза.       У барона больше ничего нет: для него ничего не изменилось ни после щелчка, ни после возвращения всех тех, кто распался пеплом на руках своих близких. Его родные погибли раньше и, к сожалению, их не может вернуть даже жертва Старка, а единственный, кого бы он, конечно, с некоторыми допущениями, мог назвать близким человеком, сейчас сжимает губы и рукоять пистолета, направленного на него.       Между ними столько всего: повиновение, приказы, ненависть, сменяющаяся пониманием и горькой тоской — глупо отрицать, что их ничего не связывает. И поэтому Земо кивает, подбадривая.       Джеймс спускает курок сразу после молчаливого согласия, словно, как и раньше, слушается чужих приказов, но тремор это не унимает.       Гельмут вздрагивает от сухого щелчка и не понимает. Осечка? Как это может быть? Он переводит взгляд на Баки, ища ответа, и тот разжимает руку, позволяя патронам упасть на каменную кладку, укрывающую землю. Те звонко стукаются, касаясь друг друга, и этот звук будто вновь заводит невидимый таймер.       Джеймс вновь протягивает руку, но на сей раз для того, чтобы ухватить за меховой воротник и подтянуть к себе. Между ними всего пара сантиметров, которые Барнс моментально сокращает, прижимаясь к чужим губам.       Гельмут почти не дышит и не закрывает глаза, будто боясь, что все это мираж, который тут же исчезнет, и его трепещущие ресницы щекочут Баки щеку. Они отрываются друг от друга и смотрят: в глазах бывшего Солдата плещется штормящий океан чувств и эмоций, которые останутся неозвученными и невысказанными; в глазах барона штиль после улегшейся бури — они оба знают, как правильно поступить и от этого горло сжимает спазмом.       Их дороги расходятся здесь и сейчас, хоть они и нужны друг другу, чтобы однажды, возможно, сойтись снова. — Я осмелился вычеркнуть свое имя из твоего блокнота, — немного сипло говорит Земо, когда получается совладать с голосом. — Я не виню тебя за то, что ты считал необходимым сделать.       Все, чем он может помочь Барнсу, это облегчить груз его вины и даровать прощение, в котором тот отчаянно нуждается.       Баки молча, совсем как пять минут назад, кивает. — Прощай, Джеймс, — Гельмут легко улыбается, когда подоспевшие воительницы Дора Милаж окружают его, готовые взять под арест.       Барнс смотрит ему и сопровождающему его конвою вслед, пока джет не поднимается в воздух, оставляя его в одиночестве. Баки всегда остается в одиночестве.       На душе паршиво и вместо спокойствия — он не должен был чувствовать себя разбитым, он вообще не должен был привязываться — начинает штормить.