Голос белой вороны

После единственного короткого вопля, болью резанувшего по ушам и едва зажившей грудине, Сережа умолкает. Надолго. Молча, истуканом, на манер любимых статуй, сидит на матрасе. Молча жрет, что дают, время от времени возвращая съеденное назад в почти неизменном виде. Молча шатается от стены до стены. Разве что во сне частенько орет, но это легко решаемо отключением звука на картинке с камер наблюдения. Это хорошо, думает Олег, что Сережа молчит — если бы вякал, слишком велик был бы соблазн прописать по некогда смазливой роже. С разворота. Не слушая, что он там бормочет. У Олега порой чешутся кулаки, но он не уверен, что хорошо бы чувствовал себя после этого. Сережа молчит. Не ругается, не жалуется. Да и грех жаловаться — ему живется… неплохо. Уж не хуже, чем в тюрьме, пусть даже итальянской. Да, это подвал, но подвал благоустроенный — с отоплением, вентиляцией и простеньким сортиром. Трижды в день Сереже приносят — Олег приносит — еду и горсти разноцветных колес. Раз в день, перед сном, его водят наверх, в душ. Иногда чаще, если умудряется сблевать на себя. Не исключено, что он делает это специально, с Сережей трудно знать наверняка, всегда было трудно, а сейчас и вовсе почти невозможно. Раздвоение личности, бог-ворон и разноцветные колеса в количестве превращают его в гребаную шкатулку с двойным, тройным и так далее дном. Сережа молчит. Сережа ест, пьет, спит. Сережа не требует развлечений — ни чтива, ни — упаси боже — гаджетов. Программирование? Ха! Олег не уверен, что Сережа осилит даже детскую книжку с картинками. Наверное, Сережины гениальные мозги ушли в спячку. Возможно, если Олег все-таки возьмет пистолет и украсит этими гениальными мозгами ближайшую стену, это будет считаться не местью, а милосердием. Сoup de grâce. Сережа молчит. Сереже здесь неплохо. С каждым днем Сережа выглядит все паршивее. Насколько Олегу известно, в Риме Сережу продолжают держать на колесах. Готовясь к итальянскому вояжу, он посещает офис Рубинштейна и заимствует записи со схемой лечения — психарю они все равно больше не нужны, без Сережи-то. Достать таблетки, почти все, оказывается сложно, но можно, всяко легче, чем того, кому они предназначены. Потом, уже в России, надежно заперев Сережу в подвале заранее подготовленного, неприметного домика у черта на куличках, Олег дергает связи и наносит личный визит присоветованному мозгоправу. Дело выпадает на приятный выходной денек, мозгоправ греет кости на даче — он парится в бане, пьяный в дупель. Что ж ты делаешь, мужик, сетует Олег, опрокидывая на него шайку ледяной воды. Тебе ведь давно не двадцать, а ну как сердечко прихватит? А еще врач. Слегка очухавшийся мозгоправ, заглянув в подсунутую под нос схему, выносит профессиональный вердикт. Вердикт звучит не вполне внятно, но подозрительно похоже на «пиздец котенку». Впрочем, после очередного холодного душа мозгоправ меняет гнев на милость и расписывает новую схему — как с этого лечения соскочить. Заикается о том, что неплохо бы понаблюдать пациента, проследить динамику, но Олег смотрит ласково, и мозгоправ затыкается. Пишет. Почерк у него — о чудо! — почти разборчивый. Только одно наименование повергает мозгоправа в полный ступор — то самое, которое Олег не смог раздобыть. Наводит на некоторые подозрения. Убивать мозгоправа не хочется. Хорошо, что он пьян — меньше потом вспомнит. Плохо, что он пьян — как бы чего не спутал. Одна неточная цифра, и гулять Сереже по розовым облакам с сиреневыми бегемотами. Это в лучшем случае. Остается надеяться, что мастерство и впрямь не пропьешь. С Олегом вот, например, работает… Сережа молчит. Сережа глотает колеса по новой схеме. Кажется, у Сережи синдром отмены. Может, составленная спьяну схема оказывается не очень точной, может, мозгоправ верно говорил насчет необходимости личной явки и наблюдения. Может, что-то еще. Сереже… не то чтобы разительно плохо: он не бьется в судорогах, не пылает в лихорадке и (вроде бы) не видит лезущих из стен мертвецов. Он просто медленно, день ото дня угасает. *** Светлый комок перьев, почти беззвучно разевающий огромную глотку, Олег находит в луже под деревом. Хочет перешагнуть, но зачем-то останавливается. Подозрительно задирает голову, не желая схлопотать по черепушке от родителей незадачливого слетка, но никаких родителей не видно. Только капли шелестят в листьях. Олег присаживается на корточки, тычет в комок пальцем. Комок изнеможенно скрипит и слабо барахтается в грязной воде. Родителей все еще нет. Из-за мусорного бака с любопытством выглядывает черная кошка. Тогда Олег подбирает лежащую в стороне, не вполне еще размокшую коробку из-под печенья, перекатывает туда вздрагивающий комок и ускоряет шаг. Сережа поднимает мутный взгляд (синева его глаз вылиняла почти до прозрачности) и впервые за долгое время открывает рот не для еды и ночных концертов. — Это мне? — Нашел в луже твоего тотемного зверя, — отвечает Олег. У слетка грязные тусклые перья. У Сережи — грязные тусклые волосы, хотя Олег не далее как вчера самолично намывал их дорогущим шампунем и сулящим неземной блеск бальзамом. Оба апатичны и практически не реагируют на происходящее. Оба, кажется, умирают. — Птица… — завороженно тянет Сережа, затем бросает быстрый взгляд на подобравшегося Олега и уточняет: — Птенец. Наверное, серая ворона. Только белая. — Да уж вижу, что не страус, — буркает Олег, немного расслабляясь. Пока Сережа баюкает мокрую коробку, Олег, поразмыслив, тянется за телефоном. Открывает поисковик, пихает Сереже трубку. Сережа, очарованный полудохлым слетком, берет без всякого интереса. — Пиши, — говорит Олег. — Содержание вороны в домашних условиях. — Содержание вороны в домашних условиях, — болванчиком повторяет Сережа и глупо моргает. Олег закатывает глаза. — Голосовой поиск отключен. Сережа не включает голосовой поиск. Сережа неуклюже тыкает в виртуальные буквы. У Сережи мелко, но заметно трясутся руки. С вышедшим из-под этих рук запросом не справляется даже автозамена, и Олег снова подозревает, что в Сережиной черепушке теперь только каша — комковатая, максимально полезная и питательная серо-белая размазня, типа той, которой его регулярно тошнит после завтрака. Если это, конечно, не хитрый план по призыву из глубин даркнета Сатаны. Или Ктулху. Или — чем черт не шутит — Кутха. Опять. Контрольный, так сказать, выстрел. — Ладно, я сам, — Олег забирает телефон. — Ты пока… вымой это, что ли. Уходя из подвала, Олег никогда не поворачивается к Сереже спиной. Тот любит выглядеть хрупким и в меру безобидным: изящество, надрыв, влажный взгляд, идиотские халаты и чересчур просторные рубашки. Но Олег знает Сережу слишком давно. Не позволяет себе обманываться даже тем, что сейчас Сережа смахивает на узника Освенцима. Уходя из подвала, Олег всегда проверяет в кармане телефон. Он предпочитает не повторять чужие ошибки. Но только чужие, а своя тут как тут, трясущимися руками полощет под краном и без того вымокшего слетка. Дождь кончился, из-за туч пробивается солнце. Запущенный, сильно заросший сад выглядит ярким, свежим. Присев в покосившейся беседке, Олег вводит запрос и открывает первую же статью. Капли с дырявой крыши падают на защитное стекло, размывая текст, но самое главное Олег выцепить успевает. Это главное состоит в одном — он в глубокой жопе. Ручная ворона — это тебе не волнистый попугайчик. Вороне нужен огромный вольер или присада (чем бы эта фигня ни была). Вороне нужно летать — желательно на свежем воздухе. Ворону нужно мыть, не то завоняет. Ворона разносит все, до чего дотянется, и гадит на все, до чего доберется. Это катастрофа. Закрыв браузер, Олег упирается затылком в сырые доски и разглядывает проблески голубого неба через зияющие в крыше щели. Еще не поздно отобрать у Сережи неудобный подарок и свернуть тощую шейку. Подарку, не Сереже. Поостыв, он решает, что это будет перебор. Скорее всего, слеток сдохнет сам: Сережа в своем сумеречном состоянии все равно не сможет заботиться о нем, как следует, а помогать Олег не собирается. Ему одного Сережи с избытком хватает. Да, конечно же, птенец сдохнет сам. Брошенный родителями, полуутопший в грязной луже, может, и переломанный. Или вообще больной… Застигнутый неприятной мыслью, Олег снова открывает браузер и читает о болячках и паразитах, которые могут переносить дикие вороны. Морщится. Сплевывает. Что ж, если Сережа подхватит что-нибудь серьезное, не решаемое без привлечения третьих лиц, Олег просто избавит его от мучений. И рука не дрогнет. Олег почти в этом уверен. *** Ворону Сережа без особой фантазии нарекает Марго. Скучает по своему голосовому помощнику, что ли? С чего Сережа решил, что это самка, Олег не знает. Несмотря на твердое намерение не вмешиваться в процесс, он все же почитывает иногда о врановых и в курсе, что определить пол птицы, не будучи специалистом, невозможно. Сережа не специалист. У Сережи даже доступа к Интернету нет. И все-таки Марго не подыхает. Переживает и не слишком подходящий рацион, и неумелые помывки под краном, и ночевки под Сережиным одеялом. Стирки, правда, в разы прибавляется. Хорошо хоть с уборкой Сережа худо-бедно справляется сам. Вопреки опасениям Олега, ворона оказывается не такой уж активной и даже не очень громкой. Наверное, он был прав, предполагая наличие у птенца каких-то серьезных травм. Большую часть времени Марго дремлет, затянув глаза пленкой, где-нибудь рядом с Сережей, иногда гремит немудреными игрушками или неловко ковыляет по полу. Летать почти не пытается, что Сережу явственно огорчает. Но она выправляется и даже хорошеет, у нее гладкие белые перья и глаза пронзительно-алыми точками. Со временем ворона наглеет, хулиганит, взлетывает смелее. Ворует из Сережиной тарелки и однажды за завтраком умудряется стянуть у него таблетку — тех уже осталось мало и не шибко серьезных. Склевать она успевает немного, но Сережа все равно в панике и до глубины души поражает Олега старой доброй, отдающей ностальгией истерикой и мольбами выяснить, как птицам делают промывание желудка. Но Марго лишь дрыхнет без малого сутки и затем ведет себя как ни в чем не бывало. Живучая тварь — вся в Сережу. И умная: идет на зов, учится выключать свет и подавать мелкие предметы. Глядя через камеру на эти чудеса дрессировки, Олег лениво размышляет о вероятности того, что Сережа обучит ворону команде «фас» и натравит на него. Птица все еще мелкая, какая-то рахитичная, но клюв у нее ого-го, и расклеванный дальний угол стены тому подтверждение. Еще Олегу интересно, о чем Сережа с ней разговаривает, но он все равно не включает звук. Сережа тоже наглеет. Мало-помалу, шажок за шажком, почти незаметно — и в один прекрасный день Олег обнаруживает, что принимает в жизни вороны куда большее участие, чем намеревался. Марго нужно обрабатывать когти и клюв! Но доверять Сереже ножницы и пилочку для ногтей нельзя, и вот Олег, насмотревшись туториалов, изображает мастера маникюра, пока ворона смирнехонько лежит кверху брюхом в ладонях Сережи — сложенных лодочкой и почти не дрожащих. Марго нужны моцион и свежий воздух! И Олег скрепя сердце выводит обоих в сад. Ворона, вспархивая, прыгает по нижним ветвям корявой яблони, Сережа, устроившись тут же, на узловатых корнях, подставляет бледное лицо солнцу. Лучи вспыхивают в его волосах, которые снова блестят. Марго любит, когда ей читают на ночь! Это, разумеется, полная чушь, но в подвале появляются книги и даже кое-какие принадлежности для рисования. В конце концов, Сережа и в свои лучшие времена едва ли мог сконструировать бомбу или, скажем, радиопередатчик из альбомной бумаги и восковых мелков. Сережа исправно читает вороне вслух, много рисует. Книги ворона почему-то не трогает, а вот к рисункам и мелкам питает живейший интерес — в основном, гастрономического толка. Избежавшие птичьих поползновений рисунки Сережа складывает в стопочку и не протестует, когда Олег методично их пересматривает. Там архитектурные сооружения, наброски сада и почти необидные карикатуры на Олега. Из птичьей тематики — только Марго. *** — Олег… День прохладный, но солнечный. Они в саду, под старой яблоней, все втроем. Сережа, сосредоточенно высунув кончик языка, возит мелком по бумаге. Марго балансирует у него на плече и внимательно вглядывается в рисунок — не то любуется, не то ждет подходящего момента, чтобы выхватить его и сожрать. Олег делает вид, что зависает в телефоне, но больше поглядывает на Сережу. Бдит, разумеется, чтобы никаких фокусов. И когда он в очередной раз вскидывает голову, то обнаруживает, что Сережа смотрит прямо на него. У него яркие, ярче чистого неба, глаза. — Олег… Олег не умеет читать мысли, но у Сережи сейчас все на лице написано. И слушать это Олег не будет. Не собирался тогда, не собирается и теперь. — Нет! — рявкает он. Сережа втягивает голову в плечи. Потревоженная ворона снимается со своего живого насеста, не забыв, впрочем, прихватить оставшийся без надзора мелок. Сережа как будто не замечает. — Олег, — тянет он жалобно. Олег заставляет себя успокоиться. Глубоко вдыхает, прячет телефон в карман. — Я не желаю от тебя это выслушивать, — говорит он внятно и раздельно, «для идиотов». — А если не от меня? — Что? Сережа подзывает ворону. Та с неохотой запихивает огрызок мелка в трещину в коре и подлетает. Садится Сереже на руку. — Марго, говори. Ворона взъерошивает перья, переминается, распускает хвост. Открывает клюв и… — Ррраа… Прррати… Прраашти! Прраашти! Звуки смазаны, но интонации Сережины, узнаваемые, и Олег охреневает — он даже говорящих попугаев вживую никогда не слышал, а тут ворона. — Прраашти! — выдает Марго финальным аккордом. Расправляет крылья и улетает к недоеденному мелку. На лице Сережи улыбка — несмелая, как солнце после затяжных дождей. У Олега тоже тянет губы, но нельзя, нельзя улыбаться в ответ, а отвернуться, спрятать лицо в ладони тоже нельзя, это ведь Сережа, его самая горькая, самая важная ошибка, он предавал раньше, предаст и сейчас! Грудину давит болью — не то зачастившее сердце, не то свежая еще память о пяти пулевых. Улыбаться нельзя, но Олег сдается. Олег улыбается. И думает с улыбкой: надо было пристрелить Сережу еще тогда, в Риме. А теперь уже, наверное, не получится.