Flower tattoo

Чуя на самом деле очень любит свою подработку. Цветочных магазинов в городе пруд пруди, но как ему кажется, его место работы - высший класс. Помещение небольшое, но просторное и с широким окном, пропускающим много света. С точки зрения прибыли, вероятно, выбрано место не очень удачно, потому что магазин находится в отдалении от оживлённого проспекта, а улица, на которой он расположен, уходит в парк. Но Чуя в своё время справедливо полагал, что лучше за день зайдёт несколько растрёпанных мужчин, спешащих купить цветы для свидания в этом самом парке, чем толпа прохожих, которые только создают шум и мнут цветы, после так ничего и не покупая. Правда, в последние несколько месяцев дела обстоят уже совсем по-другому. Через дорогу открыла свою точку нашумевшая сеть кондитерских, в которую постоянно сбегаются дамы всех возрастов, а в соседнем доме в подвальном помещении открыли аниме-магазин, и столько школьниц, сколько приезжает в него, вероятно, нет даже в районах самих школ. Обо всём этом Чуя знает вовсе не потому, что любит пирожные или собирает коллекционные фигурки персонажей «Наруто» или «Шаман Кинг». Обо всём этом переговариваются повалившие в магазин клиентки, которые на самом деле никакие и не клиентки, а те самые прохожие, которые заходят в прохладное помещение хоть на минутку спастись от жары или - будем честны - попялиться на Чую. Особенно школьницы. - Вы не могли бы показать мне вот эти розы поближе? - хлопает ресницами одна из таких, переминаясь с ноги на ногу под хихиканье подружек. Чуя натянуто улыбается и выходит из-за стойки рабочей зоны. У него работы непочатый край, но клиент всегда прав, даже если не клиент. К тому же, Чуя не привык быть грубым с женщинами, сколько бы лет им ни было. Старшая сестра, взявшая на себя заботу о нём после смерти их родителей, потратила изрядное количество времени на его воспитание, и даже если Чуя имеет пристрастие к сигаретам и нецензурной лексике, не вылезает из драк и имеет хамоватый характер, это не значит, что он не может натянуть улыбку, от которой школьница краснеет до ушей, и пройти вместе с ней к стеллажу, чтобы открыть его и позволить девушке склониться к вазону с цветами и вдохнуть сладко-медовый аромат роз, одна штука которых стоит столько, что некоторым ради покупки пришлось бы продать почку, не меньше. Не то чтобы этот цветочный магазин для буржуев, конечно. Просто сорт этих роз особенный и поэтому имеет пугающий ценник. В целом цветов вокруг много: астры, лилии, гибискусы, тюльпаны, розы, азалии и хризантемы. Есть и мелкие цветы вроде колокольчиков, искусственно выведенных ландышей, ромашек, белоцветника и джефферсонии. Полки дальних стеллажей заставлены декоративными растениями в горшках. Каждый может купить в этом магазине что-то на свой вкус, и неважно, сколько у клиента денег. Но Чуя в самом деле не любит, когда его отрывают от работы ради пустого внимания, поэтому в который раз бросает взгляд на часы, хотя это и не очень вежливо. Как он считает, куда невежливее то, что его помощник в очередной раз... - Чуя-сан, извините за опоздание! Дверь магазина распахивается. Над головой влетевшего в помещение запыхавшегося парня переливчиво звенит музыка ветра. В тёплое время года, когда дверь раскрыта нараспашку с утра и до вечера, ветер постоянно перебирает металлические палочки, рождая приятный перезвон, и Чуя отказывается снимать это украшение даже несмотря на то, что его помощник каждый раз кривится как от зубной боли, стоит только услышать этот «раздражающий» звук. Может, он бы и пошёл навстречу тому, кто спасает его от необходимости общаться лишний раз с клиентами, но Дазай Осаму, так зовут его помощника, слишком часто опаздывает и слишком много флиртует с клиентами, чтобы заботиться о его комфорте. - Розы? - сходу включает своё обаяние Дазай, бросая сумку за стойку и подходя к растерявшейся девушке. - Нет-нет, что вы! Это так пошло для столь юной леди! Прошу вас, обратите лучше своё внимание на... Выдохнув, Чуя бочком отходит в сторону, а после и вовсе отгораживается стойкой рабочей зоны. Ладно, он может признать, что иногда флирт Дазая его спасает, и только из-за этого он не одёргивает своего непутёвого напарника по работе. Ещё, пожалуй, флирт Дазая помогает впаривать таким вот глупеньким школьницам пусть и крошечные, но букеты, за которые они выкладывают свои деньги. Дазай вообще мастер манипуляции, как успел заметить за несколько месяцев совместной работы Чуя, он редко кого выпускает из магазина без покупки. Но флирт Дазая имеет и обратную сторону. Попавшие под его обаяние дамочки всех возрастов рассказывают об этом другим дамочкам всех возрастов, и порой в помещении не протолкнуться от его фанаток. И пусть сам Дазай ловко со всем этим справляется, Чую порой от гомона и головной боли не спасают даже наушники с грохочущей в них музыкой. - Чуя-сан, я всех спровадил! Подняв взгляд от букета в своих руках, Чуя нос к носу сталкивается с сияющим лицом Дазая. - Молодец какой, - цокает он. - Сам создал проблему и сам же решил её. Похвально. А теперь займись цветочными горшками. Ты их измазал вчера в подкормке, тебе и отмывать. Дазай явно не ожидал, что их лица окажутся так близко, когда наваливался локтями на столешницу. Его щёки, не до конца потерявшие подростковую пухлость, заливает бледно-розовый румянец. С растрёпанными каштановыми кудрями и сияющими коньячно-карими глазами смотрится довольно привлекательно, и Чуя позволяет себе едва заметно улыбнуться, пристально глядя в чужие глаза. Дазая как ветром сдувает, и Чуя негромко смеётся. Дазай так очевиден в своих чувствах, что это не может не забавлять. Конечно, Чуя всё это не со зла. Не намного он старше Дазая, чтобы смотреть на него сверху вниз. Да и ростом не вышел для подобного. Накахаре Чуе недавно исполнилось двадцать три года, у него смешанная кровь, отразившаяся в довольно яркой внешности, он учится в университете, подрабатывает в цветочном магазине, участвует в ночных гонках на байках за чертой города вместе со своим лучшим другом Акутагавой и является счастливым владельцем бенгальского кота по кличке «Порча», которого ему подарила любимая старшая сестра Коё. Наверняка для всех приходящих школьниц он является героем, вышедшим из какой-нибудь манги, поэтому нет ничего удивительно в том, что их мольбами, не иначе, судьба послала Чуе головную боль в виде его помощника. Дазай Осаму учится в последнем классе старшей школы, ему семнадцать лет, и Чуя на самом деле не знает, где он находит время для того, чтобы готовиться к выпускным экзаменам и при этом подрабатывать. Никогда он не видел Дазая уставшим, невыспавшимся или чем-то недовольным. Дазай всегда улыбается и немного пританцовывает, когда передвигается. Наблюдать за тем, как он намывает полы, одно удовольствие. Будь швабра способна на проявление чувств, уже умерла бы от того, как часто такой красавчик ведёт её в танго или любом другом танце, нарисованном воображением. Но это не значит, что у Дазая нет минусов. А может, это и не минусы вовсе, но Чую на самом деле порой раздражает этот засранец с длинным острым языком, отключающий фильтры в речи именно тогда, когда у него не самое лучшее для склок и шуточных препираний настроение. Впрочем, любое раздражение Чуя может заставить улечься двумя картинами в своей памяти. Первая картина: вечер их знакомства. Вне всяких сомнений это одно из лучших его воспоминаний о Дазае, потому что до него никогда в жизни Чуи не было людей, которые бы так реагировали на его внешность. Разумеется, Чуя знает, что красив, и всячески свою красоту подчёркивает, нисколько не стесняясь ею пользоваться. Конспекты, если не смог присутствовать на занятиях из-за подработки, и шоколадки от однокурсниц лишними не бывают. Но когда вошедший в магазин школьник подошёл к его рабочей зоне, успев сказать только «здравствуйте, с этого вечера я...», и застыл с широко распахнутыми глазами, уставившись на Чую, в груди что-то всколыхнулось. Сначала неприятно, потому что Чуя знал, как сильно многие любят стереотипно судить людей просто потому что, но стоило вскинуть в безмолвном вопросе проколотую бровь, и Дазай буквально на глазах начал краснеть. Даже рот приоткрыл, будто перестало хватать воздуха, или возникли проблемы с дыханием. Это было очаровательно. Вторая картина: сборная солянка из воспоминаний о лице Дазая, стоит только на горизонте показаться Акутагаве. Чуя понятия не имеет, чем его лучший друг насолил Дазаю. Они даже не поговорили толком ни разу, но стоит тому заехать вечером или зайти за Чуей после окончания рабочего дня, как Дазай тут же начинает кривиться, морщиться, передразнивать за спиной и впадать в карикатурные пародии. Порой это забавно, порой нелепо, порой Акутагава замечает и пытается отвесить подзатыльник, от которого Дазай всегда уворачивается, но причин для этих кривляний Чуя так и не нашёл. Ну не ревнует же его влюблённый школьник к лучшему другу? Смешно ведь. Хотя Акутагава считает, что так оно есть. Ясновидец, чёрт возьми. Отодвинув от себя доделанную цветочную композицию, Чуя с ленцой потягивается и потирает ноющую шею. Время плавно движется к вечеру, у него чертовски много работы, но если он не нальёт себе горячего сладкого чая, то сойдёт с ума от ломки. Окинув взглядом пустое помещение магазина и спину копошащегося у дальних полок Дазая, он со спокойной душой уходит в подсобку и не беспокоится ни о чём, даже когда слышит перезвон музыки ветра над входной дверью. Если это клиенты, Дазай сможет позаботиться о них и уделить им своё внимание. Если очередные его фанатки, расклад тот же. К самому Чуе не бегают толпами из-за его холодной вежливости и вполне ощутимой отстранённости, и его это устраивает. Отсутствие лишней головной боли вообще очень способствует хорошему настроению. Правда, когда Чуя возвращается в помещение магазина, удерживая в ладонях огромную пузатую кружку, стилизованную под Кураму - подарок Акутагавы на двадцатый день рождения - его ожидает очередное развлечение и ещё какое. Посреди зала стоят Дазай, Акутагава и впервые за долгие месяцы заглянувший в магазин Ацуши - парень последнего. В Ацуши и заключается некоторым образом веселье, потому что именно с ним играет в гляделки Дазай, стоящий перед визитёрами со скрещенными на груди руками. Он мог бы выглядеть грозно с нахмуренными бровями, поджатыми губами и пристальным тяжёлым взглядом, если бы не пушащиеся каштановые кудри, пухловатые щёки и зажатый в пальцах левой руки ярко-розовый пульверизатор. - Ну и что здесь происходит? - уточняет Чуя, отпивая чай и подходя ближе. Акутагава одаривает его ухмылкой. Ацуши и Дазай не реагируют, продолжая сверлить друг друга взглядами до тех пор, пока Ацуши вдруг не надувает прямо перед лицом Дазая ярко-жёлтый пузырь из банановой жвачки. Тот лопается с громким щелчком, и Дазай непроизвольно отшатывается. Усмехнувшись, Ацуши поворачивается к Чуе и протягивает ладонь, которую тот пожимает. - Ничего, - пожимает он обтянутыми кожаной курткой плечами и бросает на Дазая насмешливый взгляд разноцветных - золото и аметист - из-за линз глаз. - Милый у тебя помощник. Похож на верного щеночка. - Дазай, - зовёт ощутимо подобравшегося Дазая Чуя и красноречиво указывает кружкой в сторону дальних стеллажей. - Не думаю, что ты уже закончил со своей работой. Брысь. Невооружённым глазом видно, как Дазай разрывается из-за нежелания спорить с ним и из любви к этим самым спорам. В конце концов, он всё-таки разворачивается на пятках, чтобы уйти, но перед этим с паскудной улыбкой брызгает из пульверизатора в сторону цветка на полке и, когда половина распылённой воды в итоге оседает на голову и лицо Ацуши, только мило улыбается и хлопает ресницами, бросая «извините, я такой неловкий». Ацуши только снисходительно усмехается, размазывая воду по щеке, после чего вслед за Чуей и Акутагавой подходит к стойке рабочей зоны. - На кой чёрт припёрлись посреди недели? - спрашивает Чуя, запрыгивая на высокий табурет, и снова прихлёбывает чай, попутно нашаривая в ящике тумбы шоколадку и бросая её на столешницу. - Дел не было, и дядюшка выпнул меня за порог тату-салона, - пожимает плечами Ацуши, открывая шоколадку и откусывая от неё приличный кусок. - У Рю тоже дел не было, решили прогуляться, а потом вспомнил, что не видел тебя уже два месяца, вот и зашли. - Дел не было? Это у Куникиды-сана? - вскидывает брови Чуя и откусывает от протянутой ему шоколадки, после чего Ацуши подносит её к лицу Акутагавы. - Может, его просто выбесил очередной твой шмот? - Не ему нотации читать, - пожимает плечами Ацуши, голодно смотря на то, как Акутагава отгрызает кусок от плитки горького шоколада. Чуя окидывает Ацуши цепким взглядом и хмыкает. Драные джинсы держатся на честном слове, чудом не сползая к коленям под весом навешенных возле карманов цепочек. На кожаной куртке от руки во всю спину белой краской, потрескавшейся и посеревшей от времени, написано «fuck off». Чёрная майка под кожанкой едва ли скрывает вырезами бока, на левом из которых набита тигриная морда в оскале, а на правом - надписи на латыни о ценности жизни. Выбеленная прядь в длинной криво обрезанной чёрной чёлке, проколы в ушах, перчатки без пальцев, очередной шипастый ошейник и цветные линзы только дополняют образ бунтаря, сатаниста, фаната рок-музыки - нужное из жалких стереотипов подчеркнуть. Поэтому Чуя и уверен, что выгнал Ацуши его дядюшка, чтобы не бесил своим внешним видом. Впрочем, Куникида-сан действительно не тот, кому стоит читать нотации. Примерный молодой мужчина, в прошлом учитель математики, в один прекрасный день он послал всё к чертям, устав вбивать знания в пустоголовые головы незаинтересованной в этом молодёжи, и открыл тату-салон, чтобы набивать людям рисунки, в половине из которых смысла больше, чем в жизни некоторых людей. Отрастил гриву длинных волос, вечно забранных в высокий хвост, набил огромные крылья на всю спину у мастера-коллеги Рампо, пристрастился к сигаретам и тяжёлой музыке. Неудивительно, что с таким родственничком Ацуши пошёл по его стопам и заимел кличку «джинко». Только тут всё работает в обратную сторону. Как Куникида послал к чертям общественные и свои собственные мешающие жить рамки, так Ацуши каждое утро запаковывает себя в них обратно. Увидь его кто-нибудь из их общих приятелей в перерыве между парами в коридоре университета, ни за что бы не узнали в неприметном тихом студенте, прячущемся в безразмерных толстовках, наглого хамоватого Накаджиму Ацуши. - Мне работать надо, парни, - кивает на расставленные по полу вокруг рабочей зоны вазоны Чуя. - Заказ поступил срочный. До завтра нужно всё доделать и машину ещё заказать. Так что давайте, проваливайте. На выходных гонки будут за восточной окраиной, тогда и встретимся. - Такой ответственный, - усмехается Ацуши и спрыгивает со стула, прихватывая с собой остатки шоколада и театрально кланяясь. - Всего вам доброго, Накахара-сан. Плодотворного вам вечера, Накахара-сан. - Отсоси, джинко, - бросает Чуя со смешком и отставленным средним пальцем. - Я бы мог, - вновь голодно смотрит Ацуши на закатившего глаза Акутагаву. - Но Рю ещё в прошлый раз предупредил, что если ты засечёшь нас в подсобке, то оторвёшь яйца. Обоим. - Какой ещё прошлый раз? - рычит Чуя, хватаясь за ножницы и замахиваясь. - Пошли вон, сволочи! - Пока-пока, - елейно тянет Ацуши и со смехом утаскивает взмахнувшего на прощание рукой Акутагаву за собой, привычно вцепившись в его запястье. - Вот же отбитый ублюдок, - кривится Чуя и старательно отмахивается от нарисованных воображением картин осквернения его любимой, тихой, уютной подсобки. Впрочем, думать об этом и вправду некогда. Работы непочатый край.

---

Часы показывают начало восьмого вечера, когда Дазай наконец-то расправляется с чёртовыми горшками. Он мог бы и быстрее, но появление друзей Чуи в очередной раз пошатнуло его эмоциональную стабильность, и он чуть не разбил несколько горшков, с такой агрессией пытался оттереть керамику от грязных разводов. Пришлось сбавить темп и напор, но это здорово замедлило работу. Всё стало намного лучше только после того, как шумная парочка придурков удалилась. Потому что Дазаю не пришлось больше смотреть на то, как Чуя вытягивает шею, склоняя голову и придерживая пальцами пряди чёлки, чтобы откусить от плитки шоколада, зажатой в руках наглого идиота, что вошёл в магазин и первым делом при виде него спросил у Акутагавы, та ли он ревнивая принцесска, вкрашившаяся в их друга. Впрочем, покончив с работой и обернувшийся к стойке рабочей зоны, Дазай всё равно смотрит, только уже по-другому. Засматривается. На своего напарника и вроде как даже немного начальника. Он ничего не может с собой поделать, и многие бы поняли его, только раз взглянув на Чую, потому что тот идеален. Дазай знает, что на самом деле это, вероятно, не так, и всё дело в его личной призме восприятия, но это ничего не меняет. В этом магазине Дазай оказался из-за своих «бед с головой», отразившихся шрамами на забинтованных запястьях, скрытых от любопытных глаз тонкими полосками марли. Его отчим, Мори Огай, известный хирург, всегда любил его намного больше, чем родная мать. Дазай почему-то очень смутно помнит её внешне и в целом, хотя на момент, когда она вскрыла вены в ванной их квартиры, ему было уже десять лет. Но в памяти хорошо отпечатались ощущения, что он всегда испытывал рядом с ней: холод, отчуждение и безответная любовь, на которую мать никогда не отвечала теплом и взаимностью. Дазай был тем, кто нашёл её, потонувшую в багряной смеси давно остывшей воды и крови, и это оставило неизгладимый след в его душе. Мори пытался облегчить его ношу, как мог. Заверял, что в этом нет ничьей вины. Говорил, она была больна и держалась на таблетках. Окружал вниманием, любовью и заботой даже больше, чем раньше. Но в Дазае будто что-то надломилось. Может, он был привязан к равнодушной матери куда больше, чем думал. Может, болезнь матери всё-таки передалась и ему в момент рождения, хотя все вокруг твердили, что это невозможно - не тот диагноз. Слова в любом случае не имели для Дазая никакого смысла, потому что с того момента, как он увидел труп своей матери, во все его мысли начала закрадываться тень смерти. С этой тенью Дазай шёл по жизни. Очень рано он начал размышлять о связях между людьми и причинах для них. Очень рано начал задумываться о лжи, лицемерии и эгоизме людей, скрывающих всё это за многочисленными масками. Очень рано породнился с мыслью, что каждый человек в одиночестве приходит в этот мир и в одиночестве его покидает. Так есть ли хоть какой-то смысл в самой жизни? Люди рождаются, чтобы всю жизнь работать ради того, чтобы было на что жить, а после умирают. В большинстве своём их жизни серые, унылые и скучные. Каждый громко говорит о том, что для достижения своих целей нужно работать, и тогда всё получится, но правда ли это? Дазай знает очень много людей, говорящих и считающих так: одноклассники, учителя, друзья отчима и просто посторонние люди, повторяющие одно и то же на улицах в общении друг с другом и по телевизору через мотивирующие рекламные ролики. Кого Дазай не знает, так это хоть одного человека, у которого вся эта болтовня подтвердилась бы делом. Перед самим собой Дазай видел не самое радостное будущее. Учёба в школе. Учёба в университете. Работа. Работа, работа, работа, чтобы обеспечить себя. Деньги на крышу над головой, деньги на еду, деньги на одежду, деньги на прочие покупки. Рутинный распорядок дня, унылые офисные помещения, боль в глазах от постоянной работы с компьютером и ноющая спина. Дазай просто знал, что станет очередным офисным клерком. А ещё он знал, что до конца своих дней останется одиночкой. Ему не нужны были приятели или друзья. Он с детства невольно развивал в себе наблюдательность из-за поселившейся в голове червоточины, и это привело к тому, что к пятнадцати годам он видел все ужимки и все маски, окружающие его, насквозь. Люди постоянно пытались скрыть свои истинные лица, свои стыдные желания, свои грязные пороки. Дазай свою пустоту никогда не скрывал, и как его только не называли из-за этого в школе: и скучным, и занудой, и зазнайкой. Дазаю было наплевать. Когда с полгода назад он взял в руки лезвие, то был вполне себе вменяем, и жизнь у него, по мнению многих, была самая нормальная, можно даже сказать, хорошая. Мори души в нём не чаял и делал всё, чтобы Дазай ни в чём не нуждался. В школе, несмотря на его зачатки мизантропии, не было травли и гонений. Учёба давалась легко. Дазай не раз по инициативе учителей принимал участие в олимпиадах и конкурсах и всегда брал первые места. У него было множество поклонниц, заваливающих подарками в день Святого Валентина. Он был «золотым мальчиком». Если бы интересовался медициной, может, достиг бы больших успехов, пойдя по стопам Мори. Вот только Дазай не испытывал интереса. Ни к чему. Ни к людям, ни к жизни, ни к своему будущему. Вся жизнь в целом казалась ему бесполезным занятием, копошением в муравейнике просто потому, что так надо, и в какой-то миг этих мыслей стало так много, что Дазай оказался на месте своей матери. Он хорошо подготовился. Горячая вода разогнала кровь по телу. Стащенный из запасов Мори алкоголь притупил мандраж. Лезвия для станка были запасные: зачехлённые, чистые. Острые. В аптечке нашёлся баллончик анестетика для бытовых травм вроде ожогов, которым Дазай забрызгал себе всё запястье до лёгкого холодка по коже и онемения, чтобы не чувствовать боль, которой интуитивно боялся. Но не было никакого страха в целом. Не было сожалений или раздумий. Взяв в пальцы лезвие, Дазай провёл им по коже. Раз, второй раз, третий. Сначала несколько поперечных порезов, потом ещё один продольный. Сначала неглубокие порезы, а после лезвие погрузилось глубже. Анестетик не заглушил всю боль, но к тому времени Дазая уже накрыло волной... Чего-то. Адреналина? Эндорфинов? Дазай до сих пор не знает. Но тогда ему очень понравилось наблюдать за тем, как по бледной коже разбегаются рубиновые ручейки крови, стекающие в воду и расплывающиеся в ней причудливыми завитками. Разворошив и второе запястье, Дазай сквозь ресницы наблюдал за тем, как жизнь буквально на его глазах вытекает из его тела в воду, и в душе впервые за долгое время воцарилось умиротворение. В тот момент он даже подумал, что может понять свою мать, наложившую на себя руки. Может, она тоже хотела сбежать. От своей болезни, таблеток, врачей и ощущения пустоты в душе. Может, она к тому моменту очень, очень устала плыть против течения и решила сдаться. Если так, Дазай не мог её осудить. Если так, Дазай её даже понимал, пусть её смерть и была тем, что положило начало его внутреннему слому. Только умереть Дазаю не было суждено, потому что Мори неожиданно вернулся домой намного раньше, чем должен был. Страх и ужас на его лице, когда он вошёл в ванную - последнее, что отпечаталось в памяти перед тем, как Дазай провалился в блаженную шёлковую тьму. В следующий раз он открыл глаза на больничной кровати, ощущая тёплую цепкую хватку на пальцах. Мори сидел возле него и сверлил немигающим взглядом. И столько отчаяния и тоски, столько любви и облегчения было в его глазах, когда Дазай едва слышно попросил воды, что Дазаю стало стыдно. Но лишь отчасти. Мори любил его и очень сильно. Больше родной матери, и неважно, была она больна или нет. При всей своей занятости, он всегда находил для него время, и Дазай ценил это, правда. Но любовь, забота и тепло Мори не смогли вытравить из него ни зёрен червоточины после смерти матери, когда Дазая затаскали по психологам, в один голос утвердившим, что всё с ним будет в порядке, ни взошедших после цветов. Это вообще очень спорный вопрос, как считал Дазай: можно ли назвать бессовестными эгоистами тех людей, что уходят из жизни, причиняя боль своим семьям, родным и близким, друзьям. Все думают о том, как безутешны матери и отцы, братья и сёстры, возлюбленные, но никто не думает о том, как тяжело могло быть самому ушедшему из жизни человеку, если он выбрал именно такой выход: через дверь, порог которой в обратную сторону уже не переступишь. Поэтому, глядя на бледного Мори с тенями недосыпа и стресса под глазами, Дазай настолько же, насколько чувствовал перед ним вину, не чувствовал ничего кроме разочарования из-за того, что ему в отличие от матери не удалось уйти из этой унылой реальности. Потому что жизнь Дазая - это только его жизнь. Это его единица, его сокровище, его золотая монета, и только Дазай имеет право распоряжаться ею. И если он захотел свою жизнь прервать, никто не вправе запрещать ему: ни родной человек, ни психологи, ни закон, ни общество в целом. - Прости, но тебе придётся вновь начать посещать специалистов, - вздохнул тогда Мори, глядя с бесконечной нежностью и затаённой болью. - Хорошо, - покладисто согласился Дазай. Это всё, чем он мог отплатить после всего произошедшего, раз уж расплачиваться пришлось. К тому же, Дазай знал, что это ничего не изменит. Так и произошло. Он прошёл трёх разных специалистов, и каждый из них услышал вполне искренний монолог на тему «почему я не вижу смысла в жизни и хочу умереть». Безликие, с пустыми глазами, под скрежет ручек в блокнотах, эти люди сверлили его цепкими взглядами, оценивая и взвешивая каждое его слово. Дазай знал, они хотят помочь - или же просто выполняют свою работу, неважно - но проблема была одна и весьма простая: всё это пустое. Нельзя вылечить наркомана, если он не хочет лечиться. Нельзя заставить человека жить, если он жить не хочет, а все ваши причины и аргументы в эту пользу может разнести по кирпичику, не оставив не то что камня на камне, но даже пыли от этих камней. Дазай давно перестал быть ребёнком. Банальные слова о любви и заботе близких, о друзьях, которых у него и не было-то никогда, и о светлом будущем не дали ему ничего, никак его отношение и мироощущение не изменили. - Я подумал и решил, что тебя нужно чем-то занять, Осаму, - во время одного из поздних совместных ужинов начал издалека Мори. - У тебя совсем нет никаких увлечений кроме книг, заставляющих тебя просиживать часы и дни дома. Ты почти не бываешь на улице и не видишь других людей, не считая школы. Новые впечатления и места должны хоть как-то помочь. И не нужно смотреть так скептично. Даже если это будет мимолётное веяние, я хочу, чтобы ты попробовал. Поэтому со следующей недели ты будешь подрабатывать в магазине моего знакомого. Ты ещё несовершеннолетний, но я обо всём договорился, так что все формальности улажены, и никаких проблем не будет. Направляясь после занятий в школе по нужному адресу, Дазай впервые в жизни мысленно проклинал дотошного Мори. Его не отвращала работа как таковая, но какой-нибудь шумный центр, обилие людей и касса и должность консультанта или мальчика на побегушках, или кем ещё мог работать школьник - всё это заранее вызывало отвращение. Каково же было его удивление, когда путь завёл его на тихую улицу, уходящую в парковую зону, из оживленных мест на которой, по всей видимости, была только кондитерская да магазин аниме-атрибутики в соседнем доме. Каково же было его удивление, когда перед ним по нужному адресу оказался не торговый центр, а самый обычный крошечный цветочный магазин. Каково же было его удивление, когда он зашёл внутрь, осматриваясь по сторонам, шагнул в сторону стойки в углу, заметив там человека, а после увидел лицо обернувшегося к нему молодого парня и просто... Потерялся в пространстве? На него ярко-голубыми глазами смотрела сама Жизнь. Прислонившись боком к стойке, заставленной горшками и вазами для цветов, Дазай без всякой утайки смотрит на Чую. Тот занят работой, не замечает никого и ничего вокруг, и это... Прекрасно. Весь Чуя для Дазая прекрасен. Дазай не верит в любовь как в таковую и уж тем более в любовь с первого взгляда, но вот перед ним Накахара Чуя, и в груди всё сладко сжимается. Там, где до этого Дазай ощущал лишь ледяную сосущую пустоту, вызывающую неприятные мурашки по коже и подташнивание. Цепкий взгляд скользит по ярко-рыжим волосам Чуи, вьющимся и отросшим, перекинутым на одно плечо хвостом. По его красивому лицу с тонкими бровями, прямым носом, острыми скулами, завораживающими своим цветом глазами и бледно-розовыми губами. По крепкой шее, едва виднеющимся в вороте серой худи с Баксом Банни на груди ключицам и по рукам, не скрытым подтянутыми к локтям рукавами. На эти руки Дазай и вовсе готов смотреть вечность, молиться, и дело не только в увитых выступающими венами крепких запястьях и длинных пальцах пианиста. Нет, дело в татуировках, которые покрывают руки Чуи, теряясь под одеждой. Белые лилии, фисташкового цвета стебли и фиолетово-розовые цветы с острыми лепестками, название которых Дазай не знает, сплетаются между собой в удивительно гармоничный рисунок. Когда Дазай впервые увидел Чую, то даже не сразу понял, что это рисунки, а не настоящие цветы, зажатые в руках продавца-консультанта или что-то вроде того. Сразу видно, делал хороший мастер и делал, вкладывая душу и всё своё мастерство. Дазай помнит ошеломление и непонятный восторг, затопивший его в первую встречу с Чуей. Он даже договорить приветствие не смог. Стоял и пялился на божество перед ним, не в силах выдавить из себя ни слова. Когда Чуя в немом вопросе приподнял правую бровь с чёрной матовой штангой, дыхание так и вовсе перехватило от этого незатейливого жеста. Дазай тогда пришёл в себя только после звучного смешка и попытался взять себя в руки, но не вышло. Впервые в жизни он испытал такой наплыв эмоций и поэтому с трудом с ним справлялся, пока объяснял, кто такой и зачем пришёл. И все эти месяцы, что Дазай работает вместе с Чуей, он продолжает эти самые эмоции испытывать. Иногда сильнее, иногда слабее. Иногда на него вновь накатывает старая апатия, особенно в те дни, когда у Чуи дурное настроение, и он не хочет общаться. Иногда Дазай испытывает такое сильное нервное возбуждение, что нацепляет на себя полюбившуюся маску донжуана и флиртует со всеми подряд, мысленно содрогаясь в экстазе от внимания Чуи, что нет-нет да посмотрит на него, чтобы понаблюдать за очередным разыгрываемым представлением. Вот и сейчас, стоит только утихомирить бурю в душе после прихода Акутагавы и Ацуши, к которым Дазай ревнует, очень сильно ревнует из-за того, что они близки с Чуей и проводят с ним много времени там, куда Дазаю путь заказан, при взгляде на Чую снисходит приятный светлый покой. Будь у этого покоя вкус, Дазай ощутил бы горчащую сладость мёда на языке. Забывшись в своём наблюдении, он рассматривает переливающиеся в ярком свете ламп золотом волосы. Рассматривает тени на лице Чуи, отбрасываемые декоративным высоким растением возле стойки. Любуется его пальцами, бережно перебирающими стебли цветов: ласково, заботливо, почти нежно. Справа от Чуи стоят белые горшки с мускари: розовыми, фиолетовыми и белыми. На их фоне татуировки на его руках выглядят ещё ярче и красивее. Чуя вообще всегда выглядит ярче и красивее, когда окружён цветами. Когда сидит в рабочей зоне, склонившись над очередным букетом, негромко мурлычет в такт музыке в наушниках, а вокруг него яркий свет, и цветная обёрточная бумага, и вьющиеся змеями бесконечные ленты. А ещё у Чуи есть цветные блёстки и красители для воды, превращающие белые розы в голубые, фиолетовые и фисташковые. Накахара Чуя - самый настоящий цветочный фей. От взгляда на него перехватывает дыхание, и сердце сбивается с привычного ритма. Когда Чуя с лисьей усмешкой на губах щурится на солнце или с озорным блеском в глазах вступает с ним в перепалки, у Дазая тепло зарождается в груди и щёки заливает румянец. Это всё ужасно непривычно для него, но он не думает, что сможет отказаться от этих чувств, даже если ему предоставят выбор. Он и не хочет. «Соберись», - командует себе Дазай, отрываясь от созерцания и встряхивая головой. Бросив взгляд на пульверизатор, которым не раз приводил в чувство не только цветы и растения, но и самого себя, он решительно подходит к стойке рабочей зоны, вторгаясь во владения пёстрого ароматного хаоса. У него сегодня особенный день и намечена непростая, но стоящая любых усилий для достижения успеха цель. Он должен постараться. Он обязан справиться.

---

Тяжёлые басы в рандомном плейлисте сменяются чем-то мелодичным, лёгким, неторопливым, и Чуя против воли прикрывает глаза, вслушиваясь в переливы фортепьяно, пока пальцы по инерции продолжают сплетать между собой стебли и листья цветов. Ему осталось сделать ещё семнадцать букетов, на часах начало восьмого, и Чуя даже не расстраивается, что не сможет уйти домой вовремя, пусть завтра и смена Гин, младшей сестры Акутагавы, тогда как у самого Чуи занятия в университете. Ему нравится под настроение задерживаться в магазине, нравится растворяться в музыке и холодном запахе растений и нравится бродить после по ярко освещённым улицам ночного города, переполненного людьми в любое время суток и наполненного гомоном и запахами уличной еды. Чуя так увлекается мыслями обо всём этом, что непроизвольно дёргается, когда перед ним вырастает тень. Оторвавшись от работы, он поднимает взгляд на подошедшего Дазая, окидывает взглядом пустой вечерний магазин и вынимает один наушник из уха. - Ты уже всё? Если так, можешь идти. Не думаю, что не справлюсь один, если кто-то придёт. - Чуя-сан, а у вас ещё много работы? - спрашивает Дазай, окидывая взглядом обилие цветов вокруг. - Прилично, - кивает Чуя и прогибается в спине с блаженным выдохом, растирая затёкшую поясницу. - Думаю, сегодня придётся задержаться. Не хочу перекладывать свою работу на Гин. А что, ты что-то хотел? - Я... Да, - помедлив, решительно кивает Дазай. - У меня сегодня день рождения. И я хотел пригласить вас отпраздновать со мной. Чуя одаривает его удивлённым взглядом и уже хочет как-нибудь глупо отшутиться, задать типичный вопрос из серии «у тебя что, друзей нет?», но в последний момент одёргивает себя. Потому что Дазай впервые в жизни смотрит на него так: внимательно, цепко, но при этом взволнованно. Это не шутка и не очередная забавная попытка флирта влюблённого школьника. На этот раз Дазай явно говорит правду, он очень серьёзен, и от этого у Чуи невольно образуется ком в горле. Не то чтобы Чуя большой знаток чужих душ. Нет, он и в своей-то порой блуждает, а уж чужая душа для него и вовсе потёмки. Но за прошедшие полгода совместной работы он успел по-своему изучить Дазая и собрать о нём какие-никакие сведения. И не то чтобы картина в целом радужная. Да, Дазай тот, кто всегда улыбается всем вокруг и обладает лёгкой танцующей походкой. Да, у него звонкий голос и любовь к спорам и затаённому высмеиванию. Да, обычно его глаза озорно сверкают, а уж как забавно он бубнит, когда думает, что его отчитали ни за что, словами не передать. Но при этом Чуя пусть и не сразу, но заметил и другую сторону Дазая. Иногда из Дазая будто пропадают все краски и звуки. Он бродит по магазину неприкаянной тенью и едва ли говорит за весь день хоть пару слов, даже с клиентами держась отстранённо и почти безразлично, из-за чего в такие дни Чуе приходится брать бразды правления на себя Помимо этого иногда даже в обычные дни Дазай, когда думает, что на него никто не смотрит, снимает с лица маску весельчака, но под ней скрывается не усталость от учебной нагрузки или недосыпа, а... Чуя не знает, как это назвать. Пустота? В такие моменты Дазай напоминает шарнирную куклу, которая делает что-то лишь потому, что должна. Его глаза, будто стеклянные, смотрят сквозь предметы. Его движения механические. На его лице нет никакого выражения, вообще. Все мышцы находятся в абсолютном покое, и кажется, будто это самая настоящая восковая маска. Шутка о друзьях тоже была бы неуместна, как думает Чуя. Друзья ведь всегда находятся рядом, так или иначе, верно? Они звонят или пишут сообщения. Забрасывают постами в общих чатах. Могут проводить до места работы или забежать ненадолго, чтобы поболтать. Акутагава к Чуе с другого конца города порой приезжает просто для того, чтобы посидеть рядом минут пятнадцать, а потом уйти по своим делам. Иногда с ним приходит Ацуши. Иногда Ацуши приходит один. Даже ленивая задница Тачихара и то периодически заявляется в магазин, чтобы подболтать с Чуей или оставить какую-нибудь передачу для Гин перед её сменой, чтобы его девушка порадовалась с утра маленькому подарку. К Дазаю не приходит никто. Его никто не провожает. Ему никто никогда не звонит и не пишет. Чуя бы подумал, у него нет телефона, если бы Дазай первые две недели своей работы не отзванивался кому-то по новенькой чёрной модели смартфона каждый обеденный перерыв, после чего всё как-то раз - и прекратилось. А ещё у Дазая неснимаемые бинты на предплечьях. Чуя знает, это не обязательно намёк на шрамы от лезвий под ними. Акутагава во времена увлечения катанием на скейте постоянно фиксировал вывихнутые запястья. У Ацуши на левой руке под неснимаемым клетчатым напульсником тоже шрамы - мелкая псина полоснула когтями в те времена, когда он помогал знакомым в приюте бездомных животных. Кровищи было - жуть. Но какая-то часть не то разума, не то интуиции толкает Чую всё же к весьма определённым мыслям, и с учётом всех его наблюдений картина в целом вырисовывается не то чтобы приятная. А теперь Дазай стоит перед ним и говорит, что хотел бы отпраздновать свой день рождения с ним. Влюблённый семнадцатилетний мальчишка, которому только-только исполняется восемнадцать, сжимает кулаки от волнения и лихорадочно краснеет щеками, выглядя при этом так, что становится ясно: отказ - даже мягкий, даже шутливый, даже обоснованный - его раздавит. Наверное, любой нормальный человек с головой на плечах сказал бы не ввязываться во всё это дерьмо. Общение с суицидниками - это всегда хождение по тонкому льду. Даже если человек выглядит так, будто всё нормально, его психика хрупкая и ломкая. Ты можешь сказать что-то абсолютно нейтральное или даже положительное, и человек отреагирует нормально. А потом его разум выкрутит твои слова наизнанку, разбередит старые раны, и всё это аукнется новыми ранами и кровью. Хорошо, если не летальным исходом. К тому же, Дазай - школьник. Пусть он не сопливый ребёнок, но у них с Чуей разница - теперь, получается - в пять лет. Она не такая жуткая, как если бы Дазаю было пятнадцать или шестнадцать, но Чуе кажется, они живут в абсолютно разных вселенных, потому что школа и университет - разные уровни, и повседневная жизнь на этих уровнях очень сильно отличается. Но Чуя не нормальный человек и никогда таким не был. Дазай ему нравится. Со своими растрёпанными кудрями, оленьими глазами и острым языком. Со своим милым флиртом - неважно, с Чуей или клиентками. Со своей лёгкостью - неважно, наигранной или искренней. Со своим бубнежом и надутыми губами, и любимым розовым пульверизатором, из-за которого постоянно страдает Акутагава. Со своими вечными опозданиями, звонким голосом и воровством шоколадок Чуи, будто он не поймёт, кто именно стащил в обед очередную плитку. А ещё Чуе очень нравится, как смущается Дазай, стоит только подыграть ему, улыбнуться кокетливо или поиграть бровями. У него уши начинают гореть, и в груди Чуи из-за этого зарождается странное тепло. Он никогда не думал об этом глубоко и серьёзно. О тех чувствах, что Дазай вызывает в нём. Чуя и об отношениях как таковых никогда не думал, не до того как-то было. Но даже без глубоких размышлений на эту тему он бы ответил, что Дазай ему небезразличен, если бы кто-то спросил. По этой причине Акутагава разменял третий десяток шуток на тему увивающегося вокруг Чуи Дазая, который и впрямь иногда напоминает суетливого щенка. Чуя давно перестал реагировать, потому что отрицать что-то столь очевидное глупо, а ещё только подливает масла в огонь, из-за чего Акутагава расходится всё больше и больше. Когда его оповестили о том, что пришлют помощника, Чуя заранее был недоволен, ведь по закону подлости ему бы прислали какого-нибудь идиота или девчонку, что только и знала бы, что строить ему глазки или постоянно сидеть в телефоне. Но на пороге цветочного магазина появился Дазай, ставший хорошим помощником и приятным в общении напарником. Ставший за такой короткий срок общения почти другом, хотя вот уж в какую категорию к Чуе очень сложно попасть, так это именно в его друзья. Поэтому, оказавшись после вопроса Дазая на перепутье, Чуя не особенно долго думает. Похлопав по свободному стулу рядом с собой, он протягивает шустро оказавшемуся рядом Дазаю ножницы и рулон прозрачной обёрточной бумаги, а сам вновь принимается за цветы. - Поможешь мне, и я закончу быстрее, - поясняет он и подталкивает к Дазаю листок с разметкой размеров для бумаги и лент. - Здесь всё расписано, нарезай материалы и складывай по стопкам. Ленты тоже порежь, там написано, какого цвета и сколько, но пока не завивай, а то неудобно будет перевязывать. И найди потом в подсобке коробку с клейкими бантами-звёздами. Нужно будет прилепить на пару карточек с подписями, чтобы лучше смотрелось. «Сумасшедший», - сказали бы нормальные люди. «Это же такая ответственность!» - сказали бы нормальные люди. «Ты будешь виноват, если что-то случится», - сказали бы нормальные люди. Чуе наплевать на мнение левых людей, хоть нормальные они, хоть нет. Пока Дазай сидит рядом с ним живой и здоровый, пока его взгляд сияет, пока, неспособный поверить в собственную удачу, он с такой искренней, пусть и едва заметной улыбкой выполняет его поручения, ничто больше не имеет значения. Закончится всё хорошо или плохо - это будет потом. Главное, что в свой день рождения Дазай будет счастлив, и это самое правильное, а большего Чуе пока и не надо.

---

Когда Дазай набирался смелости попросить Чую отметить вместе его день рождения, он, если честно, не особо на что-то надеялся. У них установилось приятное общение, лёгкое и вне рабочей субординации. Более того, Дазай прекрасно понимал, что довольно очевиден в своих чувствах, но его не отталкивали, даже иногда флиртовали в ответ, и это рождало солнце в груди, отражающееся искренней улыбкой на губах и светом в глазах. Но при этом между ним и Чуей всё-таки были не такие отношения, когда можно пригласить на подобный праздник. День рождения - особенный день, так говорят. Его проводят в кругу семьи или близких друзей, но Мори пришлось из-за работы уехать из Йокогамы, за что он долго извинялся по телефону, хотя Дазай и ответил честно, что прекрасно всё понимает и ни в чём его не винит, а друзей у него так за всю его не очень длинную жизнь и не появилось. Впрочем, даже если бы Мори никуда не уехал, а друзья имелись, Дазай всё равно хотел бы отпраздновать свой день рождения именно с Чуей. С человеком, который появился в его жизни очень неожиданно, но в самое нужное для этого время. С человеком, единственным из всех, кто - сам того не зная - заставил его усомниться в том, что смерть - действительно лучший вариант. В том, что смерть - вообще вариант. - Эй, шпала! Дразнишься ростом, так хоть используй его по делу! Дазай задыхается, когда спрыгнувший с байка Чуя растирает ладони и опирается о его грудную клетку своей спиной, заставляя обнять себя. Он старше Дазая на пять лет, но ростом совсем не вышел. Дазай на самом деле обожает дразнить его, когда Чуя тащится в подсобку за стремянкой, чтобы добраться до верхних полок не таких уж и высоких стеллажей, но правда в том, что ему рост Чуи нравится. Чуя может сколько угодно быть крутым старшекурсником, но Дазай сотни раз представлял, как было бы здорово обнять его, такого колючего и ворчливого, и закутать в своё пальто, например. И прямо сейчас его мечта исполняется, отчего кончики пальцев дрожат в тот момент, когда Дазай робко обнимает Чую поперёк живота, прижимая плотнее к себе и закрывая от ветра. За городом оказывается ветрено и достаточно прохладно во втором часу ночи, но Дазаю нравится. Тёмное небо над головой, полное ярких звёзд, нравится. Отсветы огней города вдалеке. Пустынная трасса посреди пустоши, ведущей к промзоне. Чуя в его руках, прикуривший сигарету и выдыхающий в воздух белёсые клубы дыма через нос, будто дракон. От него пахнет пряным цитрусовым парфюмом, прохладой цветов, кожаной курткой и терпким табаком. Этот запах рождает в Дазае очередное странное желание: обвиться вокруг Чуи всем собой или же, наоборот, стать крошечным и спрятаться за воротником его худи или в кармане кожанки на груди со стороны сердца, чтобы слышать и чувствовать глухой стук внутри. А ещё всё происходящее рождает тепло в его собственном сердце, потому что Чуя здесь ради него и только для него. Дазай думал, после окончания работы они посидят в каком-нибудь фастфуде или прогуляются по ночному городу, но Чуя, попутно копаясь в телефоне, потащил его к своему байку, припаркованному буквально в метре от входа в цветочный, и впихнул в руки запасной шлем. На вопрос, куда они поедут, Чуя с лукавой усмешкой ответил, что это сюрприз. Это мгновенно разогрело любопытство Дазая, но Чуя и не подумал поддаваться на его расспросы. Дазай чуть не использовал свой последний козырь в виде заявления, что может не дожить до сюрприза, потому что ему придётся сесть позади Чуи и обнять его, чтобы не свалиться и не мешать вести байк, но решил, что ещё быстрее умрёт от смущения, пока будет этот самый козырь выкладывать. И что ж, он был прав. Жаться всю дорогу к спине Чуи, чувствуя его тепло и запах, было пытке подобно. Сладкой и желанной, но пытке. Сюрпризом оказалась пустынная трасса за полосой города и дожидающиеся их на месте Акутагава и Ацуши. Дазай даже не успел расстроиться из-за того, что его планы на время наедине нарушены, как они в один голос затянули «поздравляем тебя!», а потом из их рюкзаков посыпались чипсы, сладкая газировка, шоколадные батончики и множество упаковок с желейными конфетами. Из рюкзака Ацуши помимо всего прочего высыпалось несколько коробок фейерверков, и вскоре всё вокруг пропахло порохом и жжёной бумагой, а в тёмном небе расцвели разноцветные и одноцветные вспышки. После, отпустив в сторону мгновенно разворчавшегося Чуи пару шуток с романтическим уклоном, Ацуши неожиданно приобнял Дазая за плечи и начал нашёптывать ему, как они все вообще познакомились. Больше всего он болтал о Чуе, поэтому Дазай невольно заслушался об их приключениях, а где-то через час Акутагава напомнил, что им обоим рано вставать на учёбу, и, распрощавшись, они с Ацуши запрыгнули на свои байки и умчались в сторону города. И вот уже как больше часа Дазай находится наедине с Чуей. Они успели поболтать о разных мелочах, обсудить и работу, и школу, и какие-никакие планы на ближайшее будущее. Затронули мельком свои семьи, когда Чуя поинтересовался, не потеряет ли Дазая родня, и тот ответил, что отчима нет дома, получив взамен информацию о том, что сестра Чуи в настоящее время тоже вся в деловых разъездах. После этого Чуя извинился перед Дазаем за то, что даже не поинтересовался датой его рождения, чтобы поздравить, на что Дазай только легкомысленно отмахнулся. Вместо этого он расстроился из-за того, что день рождения Чуи, как оказалось, уже прошёл, а Дазай и сам на тот момент не подумал об этом моменте и тоже оставил его без поздравлений, пусть в сам праздничный день у обоих и была не их рабочая смена. - Неплохо вышло, как думаешь? - негромко спрашивает Чуя, делая последнюю затяжку и засовывая окурок в полупустую пачку сигарет. - Мне понравилось, - улыбается Дазай, вжимаясь подбородком в кажущееся очень надёжным тёплое плечо. - Не думал, что вы попросите своих друзей организовать для меня всё это, Чуя-сан. - Они всё равно нихрена не делали, - усмехается Чуя. И продолжает вдруг уже куда серьёзнее. - Эй, Дазай... - М? - Ты... Знаешь, Гин отлично рисует. Её акварельные эскизы - это что-то. - И что? - Ну... Она может нарисовать всё, что угодно. Любой рисунок набросает за считанные минуты, останется только раскрасить. Я давно заметил, что ты постоянно смотришь на мои татуировки. Не подумай, что я подталкиваю тебя, это личный выбор каждого, но такие рисунки могут многое рассказать, многое нести в себе и... И многое скрыть. В тот момент, когда Чуя ненавязчиво проводит пальцами по его запястью, цепляя торчащие из-под рукава рубашки бинты, в животе образуется ледяной противный ком. Дазай напрягается всем телом, каменеет, ожидая расспросов или каких-либо замечаний, или хоть какой-то реакции, так свойственной людям, что суют носы не в своё дело. Но Чуя в который раз показывает себя с лучшей стороны, потому что больше никак не даёт понять, почему поднял именно эту тему для разговора. Он продолжает нахваливать Гин, потом переходит на мастера, который набивал ему его собственные татуировки, и признаётся, что цветы, смешанные на его руках с белыми лилиями, увидел однажды во сне в руках своей покойной матери, которая вручила их ему со словами о своей вечной любви. От того, что Чуя рассказывает о себе нечто столь личное, лишь бы позволить восстановить душевное равновесие и загладить поднятие непростой темы, Дазай весь обмякает и сгребает его в крепкие объятия. Это такое откровенное проявление слабости, жалкое в глазах Дазая, но даже после этого Чуя просто продолжает говорить дальше: о татуировках своих друзей, о студии дяди Ацуши и много о чём ещё. И так до тех пор, пока Дазай не берёт себя снова в руки и не ослабляет хватку на его плечах, пока не ощущает, что колени наконец-то перестают подкашиваться и дрожать. - Я подумаю, - негромко обещает он. В его тоне - искренняя благодарность за понимание и немую поддержку. Улыбка Чуи, когда он оборачивается и смотрит на Дазая, ярче всех собранных с небосвода звёзд.

***

- Чуя-сан, извините за опоздание! - Эй, какого чёрта?! Ты и теперь собираешься продолжать всё это? Дазай только смеётся, бросает свою сумку с конспектами за стойку рабочей зоны и вливается в поток очередного наплыва школьниц, обольстительно улыбаясь направо и налево и уже прикидывая, кто с какими цветами уйдёт из магазина после очередного спектакля из серии «ах, не разбивайте моё сердце!». Правда, даже когда Дазай занят очаровыванием очередных жертв ради содержимого их кошельков - а нечего просто так топтаться в магазине - он продолжает поглядывать на Чую. И в тот момент, когда их взгляды пересекаются, и Чуя сначала закатывает глаза, а после легко ему улыбается, Дазай ощущает себя так, будто способен взлететь. А потом Чуя и вовсе неожиданно подмигивает ему, и ох, где там родной и любимый пульверизатор? Чёрт, Дазай был уверен, что заимел иммунитет к таким штучкам! С момента его знакомства с Чуей прошло больше года. Дазай окончил старшую школу и поступил на первый курс университета в литературное направление. Он до сих пор уверен, что рано или поздно окажется унылым клерком из серой офисной толпы, но с подачи Ацуши - вот уж где все удивились - однажды решил, что хочет когда-нибудь написать книгу, в которой анонимно вывернет наизнанку свою душу, свою жизнь до встречи с Чуей. И для того, чтобы освободиться от старого груза, и для того, чтобы помочь другим людям - таким же, как он: с пустотой в душах, волнующимися любящими родственниками, которые ничего не могут исправить, и часто бесполезными для подобных им психологами. Может, однажды - если эта книга всё-таки будет написана и выпущена в печать - Дазай даже осмелится вручить один экземпляр Чуе. Рассказать ему всё самому лицом к лицу не представляется возможным. Дазай не уверен, что сможет подобрать верные слова и объяснить правильно то, что чувствовал в то время, ведь это чертовски сложно. Порой он не понимает сам себя, так как заставить понять себя кого-то другого? К тому же, он не хочет взваливать на Чую лишний груз своих личных проблем. Хватило того, как Чуя в своё время переживал, когда впервые увидел его изрезанные запястья без прикрытия бинтов. Он не стал расспрашивать, не стал осуждать, но то, с какой нежностью он прижался к покрытому шрамами запястью губами, довело Дазая до мандража, трясущихся пальцев и острой необходимости в успокоительном. Без шуток. Чуе пришлось закрыть магазин и нестись в аптеку в соседнем квартале. Произошло всё это вскоре после того, как перепивший с подачи Ацуши - все они успели за это время неплохо подружиться - крепкого пива Дазай с хмельным блеском в глазах прижался к Чуе под бок и спросил, могут ли они попробовать начать встречаться. Чуя был бесконечно удивлён такой смелостью и напором, а после заметил его поплывший взгляд и пылающие алкогольным румянцем щёки, мягко рассмеялся и предложил подкатить к нему с этим вопросом, когда Дазай будет трезвым. Может, думал, что он не осмелится. Может, хотел убедиться, что это не блажь из интереса. Так или иначе, Дазай набрался смелости и спросил снова в первую же их встречу лицом к лицу на следующий день, как только забежал в цветочный магазин, с разбега врезаясь в стойку рабочей зоны. Чуя от неожиданности шарахнулся в сторону, а после рассмеялся из-за чужого нетерпения - Дазай почти заполз грудной клеткой на стойку - и ответил согласием. Это был один из самых счастливых дней в жизни Дазая Осаму. В настоящем всё ещё лучше, намного лучше, бесконечно лучше. А ещё на запястьях Дазая больше не шрамы с заключёнными в них тяжёлыми воспоминаниями, а яркие акварельные татуировки, сделанные по эскизам, которые специально для него и с его мыслей и образов срисовала Гин. На правой руке, где Дазай оставил больше продольных шрамов, на размытом голубом фоне по линиям вдоль вен выведены тонкие золотые прутья клетки с распахнутыми крошечными створками, из которой прорастает до самого сгиба локтя ярко-красный ликорис. На левой руке, с которой Дазай начал и на которой оставил больше поперечных шрамов, в идентичной золотой клетке сидит на жёрдочке крошечная сизо-синяя птица, держащая в клюве ветвь сакуры с только-только начавшими распускаться бутонами. - Начало и конец. Жизнь и смерть. Сакура - рассвет, светлая дорогая. Ликорис - закат, увядание, уход. Мне нравится, - улыбался Чуя, поглаживая большими пальцами его запястья и рассматривая каждую цветную линию и размытие. - Символично для тебя, я думаю. Дазай видел, Чуя по какой-то причине счастлив видеть его раскрашенные яркими цветами запястья. Почему он так рад, Дазай до конца осознал только в тот момент, когда во время очередного совместного ужина Мори заметил проблеск цвета под длинными рукавами его чёрной толстовки и поинтересовался, что это там такое у него на коже. Выражение его лица при виде татуировок, закрывших шрамы, было такое... Дазай даже не знает, как описать. Кажется, он лишил Мори дара речи. Кажется, он лишил его возможности нормально дышать. Кажется, Мори пришлось проморгаться, будто песок попал в глаза. Его губы дрогнули, когда он улыбнулся и сказал Дазаю, что ему нравится эта работа, и что человек, сделавший её, вне всяких сомнений прекрасный мастер. Тогда Дазай и осознал, что было в глазах Чуи при виде его татуировок. Это же самое светилось в глазах Мори: надежда. «Они оба хотят, чтобы я жил», - понял тогда Дазай. Не сказать, что он не знал об этом раньше. Мори никогда не скрывал этого, никогда не отгораживался от него и волновался о нём больше, чем сам Дазай порой волновался о самом себе. Чуя, сближение с которым произошло плавно, но стремительно, тоже постоянно давал понять, что Дазай ему дорог. Это началось ещё до того, как Дазай осмелился предложить ему встречаться, до того, как Чуя впервые его поцеловал - да так, что у Дазая колени подкосились - и даже до того, как они вместе отпраздновали его восемнадцатилетие. Разумеется, Дазай всегда это замечал, но после татуировок, появившихся на его запястьях, с глаз будто спала последняя пелена, и он неожиданно понял, что мысли о смерти не посещают его уже очень давно, жизнь больше не кажется блёклой, а люди вокруг - раздражающими и бессмысленными в своём существовании. «Счастлив ли я?» - задаётся вопросом Дазай, очаровывая очередную клиентку. И смотрит на цветы вокруг. На намытое до блеска окно, через которое в помещение льётся яркий солнечный свет. На дурацкую музыку ветра, тихо звенящую из-за распахнутой двери. На рабочую стойку с очередным воцарившимся на ней хаосом. На Чую, что негромко подпевает музыке в наушниках, попутно собирая очередной букет. У него за ухом розовая камелия. На запястьях цветут пышным цветом татуировки. Чуя использует свою запретную магию цветочного фея, собирая букет из нежно-голубых роз, лепестки которых украшены искусственной росой и среди бутонов которых спрятано углубление для коробочки с кольцом - этим вечером какой-то из их клиентов сделает своей возлюбленной предложение. Иногда Чуя отвлекается от работы и бросает взгляды на маленький горшочек с суккулентом, который Дазай подарил ему на недавно прошедший день рождения. Сам горшок самый простой, но под слоем стеклянного покрытия вставлена обрезанная карточка из фотобудки, на кадрах в которой Чуя и Дазай в ушах Микки и Минни Маус. Лица разрисованы кошачьими усами и завитками румянца. По нижней белой кайме карточки тянется надпись «с днём рождения, Чуя!». Сам суккулент - граптопеталум - ещё не зацвёл, но Чуя кажется искренне заинтересованным в цветении, потому что уголки лепестков трёх мелких бледно-зелёных розеток имеют нежно-розовый и кое-где нежно-персиковый цвет. Дазай химичил с красителем в подкормке и тоже ожидает цветения. Обычно цветы получаются розовыми, но он надеется, что краситель сработает, раз уж отразился на уголках розеток, и хоть какие-то из них будут персиково-оранжевыми. Пусть и не совсем цвет волос Чуи, но Дазаю кажется, должно получиться красиво. «Счастлив ли я?» - снова думает Дазай и встряхивает головой. - «Какой глупый вопрос». Потому что счастлив, и это настолько очевидно, что Мори каждый раз светится, завидев его, а Акутагава не перестаёт насмешливо говорить о том, что ему нужны особые солнечные очки с чёрными линзами специально для походов в цветочный магазин, потому что стоит только Чуе даже просто взглянуть на Дазая, и тот сияет сверхновой. - Или ты можешь просто перестать наконец-то таскаться сюда, «Рю-чан», - елейно отвечает ему каждый раз Дазай, намеренно сладко растягивая прозвище Акутагавы от Ацуши, и брызгает в него, шипящего, водой из любимого пульверизатора. Акутагава продолжает таскаться в магазин чисто из принципа, как и зачастивший Ацуши, а ещё иногда Тачихара - один, вместе с Гин или ради Гин. Продолжают оккупировать цветочный и назойливые школьницы, которые настолько же часто, насколько любуются Дазаем, пялятся и на Чую. Дазай немного ревнует, пусть и беспочвенно, и бесится иногда, но порой, когда какая-нибудь школьница мечтательно вздыхает «какой красивый...», едва удерживается от того, чтобы поддакнуть и встать рядом, чтобы начать любоваться «Чуей за работой» за компанию. Интересно, насколько это было бы странно? Дазай точно однажды это проверит. Но, несмотря на все эти минусы, являющиеся неизбежным злом, Дазай очень счастлив. Потому что самое главное и сокровенное заключается в том, что Чуя - его парень. В том, что, когда за всеми посетителями закрывается входная дверь, Дазай может обнять его со спины и уткнуться лбом в тёплое плечо. В том, что Чуя после окончания рабочего дня катает его на своём байке по городу и за городом, а после зацеловывает до потери рассудка под звёздным небом, крепко обнимая и позволяя обнимать себя в ответ, пропитываться своим запахом и теплом. Вроде бы сущие мелочи, но как много всё это значит для Дазая. Сам Чуя значит для него очень много, бесконечно много, неописуемо много. И мысленно - а иногда спонтанно и в реальности - Дазай часто благодарит Мори за то, что тот до последнего пытался найти хоть какой-то выход из кажущейся тупиковой ситуации и в итоге отправил его в этот цветочный магазин. Мори хотел, чтобы Дазай жил, и именно с его подачи Дазай с этой самой Жизнью и встретился. Буквально. Чтобы с первого же взгляда утонуть в озёрах ярко-голубых глаз. Так что да, Дазай счастлив. Впервые в жизни и очень сильно, искренне. Настолько, что его апатия отступила, а дыра в груди затянулась. Настолько, что впервые за долгие годы Дазай, пригреваясь в кольце сильных надёжных рук, обвитых цветочными стеблями татуировок, хочет жить. - Перестань улыбаться в никуда и работай, - ворчливо бормочет Чуя, проходя мимо к вазонам с цветами и мимолётно задевая его запястье пальцами. Улыбка Дазая становится ещё шире и ярче. Проводив Чую лучащимся взглядом, он вновь обращает внимание на вьющихся вокруг него пташек-клиенток и рассыпается в комплиментах и милом флирте. Да, после встречи с Накахарой Чуей Дазай хочет жить. Очень хочет. И он будет.

|End|