Мой царевич

Мой царевич светел, глядит лукаво, у него и честь, и богатство, слава, не боится боя, войны, облавы, не боится, в общем-то, ничего. Я б его любила, и песни пела, только вот стою вся белее мела, точно дух ушёл из дурного тела, точно душу выжег лихой огонь. Мой царевич знал то, что я пропала, что мечусь, как птица, в дворцовых залах, что моя тоска — остриё кинжала, а моя любовь — его кровный брат. А ему сердиться совсем не надо, ведь у ног его я покорно рядом. А любил он так… Не отвёл бы взгляда. Не меня, а ту, что выходит в сад и поёт, да так, что умолкли птицы, что у злых вельмож посветлели лица, что сияло солнце у нас в столице ярко всем, да только, увы, не нам. И мы знали, что эти двое вместе, его брат был предан своей невесте. Я совсем не злилась, сказать по чести, моя боль — моя, а не их вина. Мой царевич дал мне шелка и жемчуг, и мы жили так, без вражды и желчи, обнимал меня иногда покрепче, точно жаждал хрупкую тень тепла. Год за годом шёл, а мы шли по кругу, он мне стал дороже любого друга, я его ждала в эту злую вьюгу, когда нас господь не сберёг от зла. Враг пришёл нежданно, ломая стены. Кто был жив, остался бесплотной тенью, а в могиле или капкане плена, уж неважно, дальше один исход. Что нас ждёт, скажи? Это мне известно. Есть конец у каждой печальной песни, и от страха сердцу в груди так тесно, когда жизнь на убыль твоя идёт. И уже сгорела дотла столица, и уже над ней вороньё кружится, и уже за нами идут убийцы, чтоб на шее нам затянуть петлю. Нет страшнее смерти другой напасти, скоро нас враги разорвут на части. Мой царевич держит моё запястье, я смотрю в глаза его, и… люблю.