***
18 апреля 2021 г., 20:00
Мрачные сумерки опускаются на отдел. Туманная сырость проникает в помещение через окно и на каждого, кто проходит мимо, нагоняет тоску и отчаяние. Стол завален бумагами, которые нужно перелопатить до утра, а в чашке неумолимо заканчивается кофе. И разве это жизнь? – подумает каждый первый. И каждый второй ответит: увольняйся, системе не нужны нытики. Всегда найдется кто-то третий, кто скажет «ты не виноват» и похлопает по плечу, а четвертый молча наполнит чашку и подсядет поближе со своим стулом, чтобы помочь разобраться в бумажках. Игорь Гром не относится ни к одному из этих типов, предпочитая работать в одиночку, без кофе и лишнего нытья. Игорь Гром – супергерой, как любят шутить в отделе, а супергероям нипочем такие мелочи, как сломавшаяся кофемашина или лишние пара-тройка часов ночной смены. И поэтому именно Игорь Гром теперь зарывается в бумаги с головой, отмахиваясь от назойливого жужжания проснувшейся по весне мухи, и пытается сконцентрироваться на задании.
И все бы, наверное, ничего, если бы не еще более назойливый, чем муха, голос из другого угла, где в обезьяннике сидит… обезьяна и корчит ему идиотские рожи, гнусно хихикая и подшучивая. Игорь знает его уже несколько лет – впервые он попал к ним еще по малолетке, обидев старушку-соседку и обругав ее бранными словами, которые приличным молодым людям знать не положено: она, видите ли, била клюкой бродячих псов и выбрасывала их еду, оставленную добрыми людьми. Потом очутился снова – сломал чужой самокат и немного избил владельца, когда тот попытался стрясти с него за поломки, хоть преступник и настаивал на том, что самокат изначально был ворованным и вообще он хотел спасти ситуацию. После – в последний раз – за то, что кошелек спер у одноклассника, дурак-дураком, и не объяснишь ведь, что делать так нельзя – не понимает, не слушает, паясничает и ведет себя крайне неприлично, отрицая вину и намекая, что деньги были не потерпевшего, а вырванные с боем у младшеклассников в буфете. Прошло четыре года, и Игорь уже понадеялся, что парень осознал свои поступки, принял мораль и завязал с мелким бандитизмом, так нет… Гром лично повязал его, когда засранец разрисовывал стены и оставлял там номера, по которым, в теории, должны были продавать наркоту. Теорию эту они не проверили, но посадить его было нужно, чтобы другим неповадно было. Теперь он ночует в обезьяннике и ждет разбирательства, а Игорь под его гнусные вопли пытается работать работу, которая уже начала ему сниться со своей бюрократией и бесконечным переписыванием одного и того же из одной бумажки в другую.
– Игорь, а, Игорь, и не скучно тебе? – в который раз зовет голос из обезьянника. Кажется, скучно здесь только ему. – Игорь, ну расскажи что-нибудь, не будь ты как эти, – как кто «эти» не уточняет и правильно делает, Гром и так уже хмуро поглядывает на бесящую его морду лица. – Иго-о-о-орь, а что ты пишешь?
– Твою судьбу решаю, – устало отзывается, откидывая очередную бумажку в стопку готовых. На самом деле, вопрос судьбы этого недопреступника вообще не в его власти, но никто не мешает ему немного поиздеваться и заставить понервничать. Впрочем, это оказывается тоже не так просто, потому что парню, кажется, глубоко на все наплевать.
– О, и как там у меня с судьбой? По ручке погадаешь? На, – тянет руку насколько может через прутья и хитро улыбается, а Игорь только откидывается на жесткое кресло, потирая руками лицо – он уже и не помнит, когда в последний раз полноценно спал. Один плюс в этих разглагольствованиях почем зря – они не дают ему отключиться прямо за столом, а Игорь, кажется, близок к этому как никогда. Он мог бы, конечно, притулиться где-нибудь в соседней пустой камере и хоть немного поспать, но парень из чистой вредности будет орать всю ночь, лишь бы не доставить ему удовольствие хоть немного отдохнуть. И ведь не сказать, что плохой он человек, просто глупый и бестолковый, а Игорю его слишком жаль, чтобы давать в бубен за все про все.
– Ну, Иго-о-о-орь, поговори со мной. Мы так давно не болтали! А помнишь, как мы с тобой тут ночевали несколько лет назад? – чуть ли не в ладоши хлопает от «радостных» воспоминаний. Кажется, только его могут радовать такие вещи, Гром вообще не понимает этой тюремной романтики и неистребимой жажды снова попасть за решетку. Да и ночевал тогда, кажется, только этот засранец, Игорь же по обыкновению перебирал бумажки и ненавидел весь свет. Вот и сейчас ситуация повторяется почти один в один, только теперь спать хочется совсем уж неумолимо, и Гром собирается что-нибудь с этим сделать, даже если придется лично заткнуть ему чем-нибудь рот. – Игорь, а помнишь…
– Будь добр, заткнись, – Гром кидает сквозь ладони, закрывающие лицо, и устраивается на стуле удобнее. Все-таки надо немного вздремнуть. – Я собираюсь поспать, и если ты помолчишь часок-другой, я буду очень благодарен, – подкладывает под голову к стене свернутую куртку и все-таки закрывает глаза, особо ни на что не надеясь. А зря – парень в обезьяннике молчит до самого утра и будит его ровно за полчаса до прихода начальства, как будто точно знает время.
Перед уходом Игорь оглядывается и замечает в ответном взгляде какой-то странный блеск. Довольно просто убедить себя, что ему показалось.
***
Когда они встречаются в следующий раз, Игорь ломает ему два пальца на правой руке и полощет его голову в местном унитазе. Кажется, он не очень-то рад, но Грому всецело наплевать на какие-то там недовольства. Парень испоганил полицейское имущество на приличную сумму и попытался смыться с места преступления, забежав в какой-то захолустный бар. Игорю, в общем-то, не жаль, что ему пришлось познакомить парнишу с местным туалетом – меньше будет возникать, а то, глядишь, и вовсе перестанет пользоваться его добротой и мелко проказничать. К сожалению, приходится сначала делегировать его в травмпункт, а только потом в участок. Грому не хочется возиться и работать нянькой, но выбора нет – он все еще остается его ответственностью, а поэтому придется сначала вернуть пальцы в нормальное состояние. Впрочем, у этого тоже свои плюсы – он наконец перестанет ныть и громко страдать, а потом пытаться подать в суд на все подряд. Как будто он вообще знает, как подаются иски… Игорь только фыркает на очередное заявление о том, что он его засудит по самое не хочу, и за шкирку выталкивает из УАЗика по направлению к двери. Рыжие волосы уже подсохли после знакомства с унитазом и теперь развеваются на ветру, особенно когда парень крутит головой. Игорь отмечает, что с прошлого раза они прилично отросли – почему он вообще запомнил? На руке у него красуется новенький гипс, крепко держащий сломанные пальцы, а на запястьях – наручники. На лице – недовольная мина, но посвящена она скорее своему неудобству, чем реальному задержанию – им его давно уже не напугать. Игорь толкает его в плечо, чтобы двигался побыстрее, и пакует в участок. К несчастью, Игорю снова приходится провести с парнишей всю ночь – он дежурит у обезьянника и снова заполняет тучу бумаг под монотонный бубнеж со стороны. К часу ночи от его болтовни начинает болеть голова, и Гром выходит на улицу подышать воздухом. Кристально чистый и свежий – он быстро проникает в легкие и очищает голову. Какая-то судьба неизменно притягивает этого засранца именно в его участок. Судьба ли? Может, он просто неуправляем и не может себя контролировать? Или Гром просто придумывает себе проблему на ровном месте? Хочется закурить, и Игорь не вовремя вспоминает, что не курит. Жаль, в такие моменты это должно очень помогать. У Грома работы на неделю вперед, а сделать ее нужно за ночь, но вряд ли это сработает под разглагольствования о вреде полиции в современном обществе и громкие завывания худших хитов последних лет. Игорь трет лицо руками и вздыхает – хоть в другой участок переводись, но что-то ему подсказывает, что недоразумение найдет его и там. – Игорь! Игоречек! – хихикая, зовет его засранец. Закусывает губу, смотрит так нагло и открыто. Игорь хмурится, возвращаясь в помещение, и опирается на косяк плечом, скрещивая на груди руки. – А у тебя девушка есть, Игоречек? – заигрывает, подлизывается, кряхтя при любом неловком движении рукой – пальцы все еще беспокоят. – Ты поэтому такой грозный? Потому что девушки нет? – снова хихикает, создавая вид полной беззаботности. Но Игорь, кажется, впервые замечает в его глазах что-то серьезное, тяжелое, даже печальное. Что-то, что он все время пытается запрятать подальше и придать себе вид Иванушки-дурачка. – Ну Игорь, ну чего ты… – тянет, когда Гром молча разворачивается и собирается вернуться к своему извечному стулу. – Обиделся что ли? Да я ж не со зла, мне любопытно, Игорь… Почему у такого мужчины нет девушки, – смеется снова, потирая плечи. Грому не хочется поддаваться на провокации. Непонятно, для чего ему нужна эта информация, скорее всего просто посмеяться, как он обычно это делает, и потом его этим доставать. Но раскрывать перед ним душу Игорь точно не собирается – парень ему не друг и даже толком не знакомый, так, встречались несколько раз при не самых удачных обстоятельствах. Вот только все равно внутри что-то ревностно реагирует на его вопрос, и он оборачивается, сводя брови. Да что с ним не так? – Ладно, Игорь, так и быть, не рассказывай. Но знаешь… в этой камере холод собачий, – продолжает посмеиваться, но Гром уже замечает мурашки у него на открытой коже рук и мелкую дрожь плеч. Наверняка терпел до последнего, просить он не любит, только издеваться и смеяться, а унижаться перед кем-то не его привычка. Игорь вздыхает и коротко кивает, отходя к шкафу с забытыми вещами, авось найдется какой-нибудь ненужный плед или забытая куртка. К сожалению, шкаф, кажется, совсем недавно разгребли и ненужные шмотки все раскидали или по отделам, или сразу на свалку. Теперь он сияет пустотой и, на удивление, чистотой. Интересно, кто постарался? Наверняка новенький, Дима Дубин, он вообще горазд на дела, на которые все плевать хотели. Игорь вздыхает снова и, скрепя сердце, решается выдать парню свою форменную куртку, испокон веков, кажется, висящую на спинке стула. Жаль, конечно, но оставлять его мерзнуть на всю ночь… Нет, Гром так не сможет. – Твоя? – продолжает улыбаться во все лицо и игриво хлопать ресницами, забирая из Игоревых рук ценное добро. – Тепленькая какая, – сразу же натягивает и довольно сам себя обнимает. – А ты, надо сказать, здоровячок, – машет длинными рукавами, сползающими ниже кистей, и поводит плечами, на которых куртка выглядит мешком. – Большой мальчик, – снова закусывает губу, и Игорь ловит себя на том, что слишком пристально рассматривает его тонкие обветренные губы. – И пахнет… Это что, твой одеколон? – водит носом по вороту и прикрывает глаза. Игорь тут же вспыхивает и пытается дотянуться до куртки сквозь прутья, но парень быстро отскакивает – вот это реакция! – и хитро смотрит. – Не-е-ет, Игорь, все уже, все, – продолжая посмеиваться, отходит к дальней стене и усаживается на скамейку, поджав под себя ноги. – Спасибо, – говорит вдруг совершенно серьезно, без всякой улыбки. А Игорь думает, что есть в этом что-то неправильное. Например, то, что он в какой-то момент замирает и перестает желать вдарить ему по морде.***
Игорь никогда не относил себя к ЛГБТ-сообществу. Никогда, впрочем, даже не думал о нем, чтобы куда-то там себя относить. Он и с девушками-то в последний раз встречался лет так семь назад, чтобы что-то там утверждать с полной уверенностью. Но именно Игорь теперь попадает в самую гущу стихийно собравшегося посреди Петербурга Прайда и хочет послать в задницу каждого буржуя в руководстве, кто отправил его сюда «разогнать толпу». В одиночку, конечно, ведь Игорь «супергерой» и умеет уговаривать толпу не шествовать по всему городу и не сеять свои лозунги. Впрочем, а какое вообще кому-то дело до их лозунгов? Игорю вот все равно, но именно он теперь замирает в замешательстве посреди моря людей и нелепо оглядывается по сторонам, пытаясь понять, с чего вообще начать. Ему обещали несколько нарядов с дубинками и слезоточивым газом в течение получаса, как будто он вообще их об этом просил, но разве это выход? Когда глаза выхватывают знакомую рыжую шевелюру ближе к середине, Игорь в пару шагов оказывается рядом, хватая парня за локоть. Давно не виделись, одолженную куртку он так и не вернул и даже на месяц-другой перестал выделываться и пытаться попасть за решетку на пятнадцать суток. Но теперь Гром своего не упустит, а потому цепляет его покрепче и пытается выдернуть из толпы в сторону, но не тут-то было. Упрямый малый, особенно когда дело касается его принципов, которые не сказать чтобы впечатляли. – Разумовский! – кажется, впервые зовет его по имени, даже если это фамилия. Обычно Игорь предпочитает думать о нем как о «каком-то там мальчике, который уже двадцать раз ночевал у них в обезьяннике», чем о реально существующем человеке с именем и своей жизнью. – Ты-то какого черта тут делаешь? – О, Игорек! – широко улыбается Разумовский и выворачивает локоть из захвата, чтобы повиснуть у Игоря на шее. Гром настолько опешивает от такой реакции, что просто не двигается с места, создавая затор. – Тот же вопрос к тебе, не думал, что ты поддержишь движение, – смеется довольный и хлопает Грома по плечу. – Послушай, Сережа, послушай, – старается не обращать внимания на непонятные трепетания в груди, в области сердца, и снова цепляет парня за локоть. – Здесь скоро будет чертова сотня ментов, – удивляет и сам удивляется – давненько он не назвал полицию этим словом. – Половину задержат, остальным просто достанется по первое число. Уходи, Сереж, пока не поздно, – Игорь шепчет отчаянно. Ему так не хочется, чтобы он снова ночевал в обезьяннике. Ему не хочется, чтобы он пострадал. – Они без разбора будут бить всех, кто под руку попадется, я же знаю, – шепчет, не отпуская его руки. – И ты тоже? – отвечает уже без улыбки, прищурив глаза. У Игоря пробегают мурашки от этого взгляда. – Я… я нет. Я не останусь, я… Давай ты просто уйдешь и все, а? Тебе сложно что ли? – шипит, пытаясь перетянуть его на себя, но Разумовский оказывает удивительное сопротивление. – Это дело принципа, Игорек, – издевается, растягивая губы в фальшивой – Игорь это замечает очень точно – улыбке. – Я никуда не пойду и останусь с людьми, которые поддержали бы меня. А я поддержу их, – качает головой и пытается стряхнуть руку, но Гром сдаваться не собирается тоже. – Пусти. Тебе никогда не понять, – шипит в ответ, вырываясь. – Чего не понять? Не понять, каково это – идти против системы? Как делать то, что ты любишь, даже если все против? – он не намерен пререкаться. У них совсем мало времени, и Игорь не собирается просто так его тратить на глупые споры с подростком в теле взрослого. Он больше не спрашивает и не просит. Он напрягает мышцы и под улюлюканье толпы закидывает Сережу Разумовского себе на плечо. Игорь не может защитить всех собравшихся от полиции, но может защитить хотя бы Сережу от рукоприкладства и очередного срока. – Ты не имеешь пра… Не трогай! Поставь меня на место! – Сережа еще пытается бороться, но его грубые удары по спине Игорь почти не замечает. Он в несколько шагов преодолевает толпу и выбирается на тротуар, а там уже сворачивает в ближайшую подворотню. Опускает Сережу на асфальт только там – в сравнительной безопасности. – Ты ответишь за это! – рассерженно тычет пальцем Игорю в грудь. – Ты… Ты… Ты… – задыхается в своих эмоциях, кусает губы, не решаясь выдать то, что у него так и вертится на языке. – Ну, давай, скажи, кто я, – устало опирается на стену Игорь. За домами раздается рев сирен – он успел. Если Сережа сейчас решит ринуться в толпу, то Игорь снова его поймает. И сбережет насильно, потому что теперь это кажется важным. – Я сейчас спас твою чертову жизнь, без шуток. Тебя или опять бы посадили, или наваляли бы так, что места живого бы не осталось, что, нравится такой вариант? – не повышает голос, ему и не нужно, Разумовский все равно услышит. – Я должен быть с ними. Ты не понимаешь! Я должен! – бьет Игоря в грудь ладонями, мечется на месте, но сбежать хоть пока не пытается. – Я должен там до конца стоять! Они не имеют права с нами так обращаться! – Не имеют, – спокойно подтверждает Игорь. Со странным чувством вертит на языке это «с нами», понимая, к кому Сережа себя относит. Не удивляется, а чему? Он всегда был особенным, хоть Игорь и не так много знает об этом пареньке, он всегда казался ему каким-то… другим. И это не плохо, это просто… не так. – Но ты никак не решишь этот вопрос таким способом. – А что я делать должен, а, Игорь? – Гром его почти не узнает. От веселого и беззаботного парня в обезьяннике, которого ничего, казалось, не волнует, не осталось ни капли. Вылезло все то, что пряталось за его печальным взглядом и деланным безразличием. Он стал другим – сочувствующим, переживающим. И Игорь по-новому смотрит на него, испытывая уважение. Сергей же обращается к нему с яростью: – Что я должен делать с такими, как вы?! – Мы? Ты не сильно ли обобщаешь? Я где-то сказал, что я против тебя и… вот этого твоего шествия? Я где-то тебя обидел или унизил, как «такие, как мы»? – Игорь хмурится, потому что ему понятны принципы Сережи, но непонятно, почему он готов нападать на каждого встречного ради них. – А что, скажешь, что не такой? – Сережа вдруг криво улыбается и снова толкает Игоря в грудь. Не особо ощутимо, но не очень приятно. – Что будешь не против? – Сереже, кажется, хочется нарваться. Он, видимо, знал, на что идет, изначально. Знал, чем все закончится. Это ты, Игорь, ничего не понял, а он именно этого и хотел – попасть в гущу событий. Проявить себя, чтобы ему врезали как следует. Он хотел нести свою расквашенную морду гордо и с честью, а ты, Гром, лишил его этой привилегии. Как ты мог… – Против чего? – сил спорить нет. Объяснять – тем более. Сережа упертый баран, и ничем этого не изменить. Только смириться и вот так каждый раз вытаскивать его из проблем, как будто для Игоря это важно. И давно ли? Сережа снова как-то непонятно улыбается и прислушивается к происходящему чуть дальше на главной улице. Нервно дергает плечом, а потом вдруг поднимает голову и смотрит так открыто, так честно, что у Игоря даже дух захватывает. Ненадолго, правда, потому что в следующую секунду Сережа прижимается губами к его губам и, кажется, даже жмурится, готовый буквально ко всему – больше, конечно, к хуку справа. Гром замирает на первое время, потом выдыхает в чужие губы, а чуть позже чувствует, как в душе наступает покой. Как будто бы все встало на свои места, как будто он пришел к заветной цели и теперь только и нужно, что продолжать. Поцелуй не кажется неприятным, как можно было бы сначала подумать. Сережины волосы приятно щекочут его щеку, а искусанные губы оказываются удивительно нежными и мягкими. Игорь не позволяет себе увлечься, но на поцелуй все-таки отвечает – как-то неловко, будто бы впервые, а еще разрешает себе положить ладони Разумовскому куда-то на талию. Все заканчивается так же неожиданно, как и началось. Сережа отрывается от его губ первым и некоторое время ошарашенно смотрит, потом медленно, слишком медленно вытирает губы рукавом и… срывается с места. Игорь думает, что сможет его поймать, но Сергей уносится слишком быстро, словно от пожара. Игорь ищет его в толпе взглядом, а потом ищет в сводках новостей. Ищет в изоляторах – своем и соседних. Ищет по знакомым, ищет в рапортах. И не находит – сбежал все-таки. Не попался, не нарвался. Это радует, Игорь может спокойно выдохнуть и заняться очередным делом, не боясь наткнуться на окровавленное Сережино лицо где-нибудь в камере-изоляторе. И только какое-то беспокойство продолжает терзать его где-то глубоко внутри – кажется, с Сережей Разумовским он больше никогда не увидится. И Игорю становится внезапно очень-очень жаль.***
По городу проходит чума – чума беззакония и беспредела. Непонятно, за что хвататься – то ли ловить самого Чумного доктора, то ли направлять все силы на подавление мятежа, так внезапно вспыхнувшего в самом сердце Петербурга. Пылающий город пугает, пугает даже полицию, пугает жителей и не дает ни шанса на спасение. Игорь не спит уже, кажется, третьи сутки, на час-другой отрубается прямо на стуле в участке, а после сразу же возвращается к работе. У них почти ни одной зацепки, ни одного шанса поймать злодея и людское море на улицах. Как уберечь людей? Как спасти их от самих себя? Игорь ломается в догадках и продолжает бодрствовать, воспаленными глазами глядя на все те же фотографии, не ведущие ни к чему. В один из вечеров, когда массы людей активно выплескивается на улицы, когда начинаются погромы и пожары, когда небо окрашивается в багряный цвет, Игорю отводится «лучшая» из возможных ролей – патрулирование улиц. Он был бы куда полезнее в отделе, размышляя над загадкой Чумного доктора, заразу нужно уничтожать с головы, но нет – не хватает людей, нужно следить за особо буйными элементами, как будто какой-нибудь один Гром реально сможет остановить толпу. Но кто он, чтобы не попробовать, тем более что они уже, кажется, добрались до головного отдела полиции. У Игоря – бронежилет, из оружия только дубинка, но и то хорошо. У Игоря каска с забралом, но разве это помешает им отпинать его всей толпой? Гром не оптимист и никогда им не был. Он знает, на что идет, и делает это целенаправленно – город нужно спасать. Игорь не стыдится бить тех, кто избил бы его в обратном случае. Он поднимает руку, если поднимают руку в ответ, идет напролом, не оглядываясь. Игорь Гром не против своего города, он за мирное небо, а не за отблески полицейских мигалок на каждом здании. Он знает, что заразу не победить до конца, но можно хотя бы попытаться, пока люди не перебили друг друга. Игорь пытаться привык – всю свою жизнь только это и делает, убирая отбросов-преступников с улиц города, но всегда появляются новые, как головы у Гидры. Он использует не совсем законные методы, но они работают. И что бы там ни говорили в Главке, что бы ни говорил Прокопеныч – Игорь делает свое дело лучше, чем кто-либо другой в их отделе. Гром очищает город так, как умеет, и Петербургу следовало бы быть благодарнее. Дважды Игорь оказывается на асфальте, трижды разбивает костяшки о чью-то морду. Дубинка улетает в неизвестном направлении в самом начале, потом в ход идут только кулаки. Игорь не боится – Игорь победить хочет. Всех не пересажаешь, но хоть так они, может, поймут, что делают что-то неправильно. Снова заносит кулак и бьет уже почти не глядя – сложно понять, куда его вынесло это людское море. Все смешивается в хаосе, это больше не битва за права, это резня, разбой и грабеж. На удивленный и жалобный всхлип оборачивается, застывая на месте. Был бы ты внимательнее, Игорь Гром, ты бы увидел. Был бы ты не настолько алчно ввязан в эту войну, ты бы смотрел по сторонам. Он не видел его несколько месяцев, а и без того длинные рыжие волосы стали еще длиннее. По лицу размазана кровь и непонятно, вся ли она его или успел измазаться в чужой. Сережа Разумовский сидит на асфальте, то прижимая красные от крови руки к лицу, то нелепо глядя на них же с почти детским удивлением. Что его так поражает – Игорь не понимает. Ему не впервой оказаться в такой драке, не впервой получить по морде и не раз он бывал в самой гуще событий. Почему сейчас он настолько потерян, остается только догадываться. Сожаление накрывает, и Гром, откидывая бесполезную каску прочь, присаживается рядом на корточки. Отводит Сережины руки от лица, приподнимает за упрямый подбородок голову чуть выше к свету фонаря, чтобы рассмотреть, насколько все может быть плохо. Разумовский стискивает зубы и качает головой, вырваться все пытается, но разве с Игорем поспоришь? Он только сильнее сжимает его подбородок и чуть поворачивает в сторону. Кажется, все не так плохо, нос вроде бы не сломан, зрачки нормально реагируют на свет. Бровь широко рассечена, из нее и столько крови, на щеке большая царапина – ничего, не смертельно! И все же уберечься от все того же пресловутого сожаления не удается. Не убежать, не скрыться. Игорь понимает, что виноват, но все равно выбирает тактику наступления. – Ты что здесь забыл? – почти рычит, цепляя Сережу за шкирку и встряхивая. – Тут война! Ты себя видел? – волнуется, но сжимает зубы, не показывая вида. Не страх за свою шкуру его напрягает, а опасность, что Сережу примут за чужака и снова наваляют, как сейчас едва не навалял сам Гром. Или навалял – это еще предстоит выяснить. Игорь не видел его несколько месяцев, но почти ежедневно проверял новости и просматривал дела, ища и надеясь не найти знакомое имя. Он не забыл того дурацкого и странного на вкус поцелуя – просто не мог забыть. Сам думал раньше, какими могут оказаться на вкус губы Разумовского, но не верил, что он, майор полиции, способен поцеловать хулигана из изолятора. – За справедливость борюсь, – отплевывая кровь, всхлипывает Сережа. Дергается, пытается сбросить с себя руку, но от Игоря так просто не избавиться. – Тебе-то что? Ты вон, за этих, – морщится с неприкрытым отвращением, глядя на бронежилет с надписью «полиция». Как будто не знал никогда, где Игорь работает, как будто не ночевал с ним в участке, как будто не упрашивал отпустить в туалет и «затянуться по-быстрому». Как будто реально думал, что сейчас, когда городу нужны герои, Игорь останется в стороне. – Я тоже за справедливость, Сереж, только справедливость у всех нас разная, – рычит и встряхивает Разумовского. – Твоя справедливость людей убивает, и не говори мне, что они заслужили. Смерти никто не заслуживает, даже самая шваль поганая. А ты вот эту справедливость никак не восстановишь своим самопожертвованием, хватит уже, – тянет на себя за плечо, но упрямый Разумовский не собирается сдаваться так просто. В прошлый раз пришлось уносить его на плече, в этот раз можно повторить. – Сереж, послушай ме… – Это ты послушай! – перекрикивает и яростно скидывает руку со своего плеча, смотрит пронзительно и хлестко. – Ты не понимаешь сути борьбы. Ты – винтик этого вечного механизма, не будет тебя – будет кто-то другой. Думаешь, кто-то тебя убережет? Как бы не так! Всем наплевать, это система, она пожует и выплюнет и ничего тебе не оставит! – Сережа так горячится, что впору подумать, что именно с ним та самая «система» так и поступила. Игорь хмурится, пытаясь все же понять, разобраться. Из-за чего Сережа стал таким… воинственным? Почему он столько лет упрямо стремится попасть за решетку? Почему лезет едва ли не в каждую драку, отстаивая свое или чужое навязанное мнение? С каких пор для него стала так важна «справедливость»? Игорь с грустью признает, что о Сереже, при всем их довольно долгом знакомстве, знает слишком мало. Он никогда лично не занимался его делами, не по его это части, поэтому никогда даже не интересовался, что там у Разумовского за душой, с кем и где он живет, любят ли его родители. Есть ли они у него вообще, потому что теперь кажется скорее обратное. Нужно, наверное, было узнать, как он учился, чем интересовался и ради чего делал то, что делал, но Игорю было не до него. У Игоря – дела, у Игоря нехватка времени, поспать-то некогда, не то что заниматься не своими расследованиями, но… Теперь ему все настойчивее кажется, что заинтересуйся он им тогда, сейчас все могло бы быть иначе. Не оказался бы Сережа Разумовский на амбразуре, не полез бы в самую гущу мятежа, не сидел бы сейчас перед ним с окровавленным лицом и не убеждал бы в ценности восстановления справедливости. Но кто же мог тогда подумать, что он, странный рыжий парень с преступными наклонностями, вдруг займет в его душе и сердце так необоснованно много места? И что волноваться Игорю будет теперь за кого, хоть и признаться он себе в этом посмел совсем недавно? Жаль, что раздумья не останавливают время вокруг. Что война продолжает наступать на пятки, а террор не заканчивается ни на секунду. Игорь в один момент замечает несущуюся на них машину, как в замедленной съемке дергает Сережу за ворот на себя и вбок, откидывая в сторону. Его задевает постольку-поскольку, скорее неприятно, чем больно, и нужно перевести дух. Автомобиль же выезжает на мостовую и врезается носом в ограду, опасно нависая над каналом. Из-под капота тут же начинает валить дым, и Игорь, не теряя времени, снова хватает Сережу в охапку и, чуть прихрамывая, оттаскивает подальше. Тот, к счастью, провалился в какую-то прострацию и пока даже не сопротивляется, молча идет следом, пока Гром ведет его все дальше и дальше от шума и криков, от разгорающихся пожаров, от безумных людей, от страданий, горя и бед. Ведет, не зная куда, но это сейчас и неважно, главное, убраться подальше. Убраться и убедиться, что Сережа в безопасности. В одном из мелких переулков они сворачивают во двор-колодец и останавливаются, только когда затихают все громкие звуки. Тишина, прерывающаяся лишь на редкий стук капель, падающих с одного подоконника на другой, да шум телевизора из соседнего окна, давит на уши. Гром за эти несколько часов среди беспорядков успел забыть, как выглядит и, главное, как звучит нормальная жизнь. Она вот такая – тихая, размеренная, с особыми домашними звуками и уютной тишиной. У него, Игоря, такой никогда, кажется, и не было. В детстве, разве что, когда они собирались всей семьей за одним столом и обменивались последними новостями за день. А сейчас… Игорь дергает уголком губ, слишком глубоко провалившись в воспоминания, и не сразу замечает внимательного взгляда на себе. Сережа, немного отойдя от шока, открыто наблюдает, бесстыдно рассматривает и, сложив руки на груди, ждет объяснений. А что скажет Игорь? Прости, я хотел тебя спасти? Прости, я не хотел, чтобы тебя покалечили или, еще хуже, убили? Прости, я не хотел, чтобы ты снова попал за решетку? Прости меня, Сережа? Нет, Гром не собирается извиняться за то, что вытащил его оттуда. Не собирается оправдываться или унижаться, у Разумовского все-таки своя голова на плечах, которой он, кажется, не пользуется. Если бы не его позерство и стабильно-преступные наклонности, Игорь, скорее всего, никогда бы его не встретил. Никогда бы не понял кое-что новое о себе. Никогда бы не открыл горькую – или не такую уж – правду, которая теперь сидит у него внутри. Никогда бы не пришел к пониманию, что в его жизни может быть дорогой сердцу человек. Гром всегда считал себя не просто одиночкой – ему не было интересно даже искать кого-то себе, создавать новую «ячейку общества», он искренне считал, что состарится один в своей квартире и до последнего будет бегать за преступниками. Никакой «большой любви» с ним так и не приключилось, вот он и решил, что не нужно ему это все, не нужно. А Сережа… Сережа буквально «мимо проходил». Сидел себе в камере, раздражал Игоря, делал все, чтобы довести его до ручки, но… Игорь хмурится, глядя Сереже в глаза, а потом делает всего один шаг навстречу, прижимая Разумовского к стене и не позволяя сбежать. Гром почему-то уверен, что тот и не подумает об этом, и целует в губы точно так же, как Сережа целовал его не так давно. Если бы Игорь пару-тройку лет назад услышал, что будет целоваться с мужчиной, то покрутил бы пальцем у виска – не из-за предубеждений, скорее, просто никогда бы не поверил, что для него такой вариант вообще возможен. Но вот он здесь, в темном переулке с тихой капелью с чужого подоконника, прижимает к себе горячее тело в одной тонкой футболке и жадно целует в губы, пытаясь распробовать, проверить, убедиться, что все именно так, как и должно быть. Разумовский первые секунды вообще не двигается, больше от удивления приоткрыв рот и позволяя всему этому безобразию происходить, и только несколько позже вроде бы как-то расслабляется и отвечает, немного робко – Игорь удивляется этой скромности – положив ладони ему на плечи. Отрываться не хочется – Игорь не успевает получить всего, о чем украдкой думал последнее время, но здесь не время и не место для такого рода «исследований». Старые темные переулки не подходят для поцелуев, тем более не для таких – первых, неожиданных, жадных. Гром оставляет последнее прикосновение на Сережиных губах и отстраняется медленно, заглядывая в глаза, пытаясь заранее понять, что же там у него в голове происходит, не намерен ли он сбежать, как сделал тогда. Но Разумовский смотрит скорее растерянно, чем решительно, то ли чего-то не понимая, то ли не доверяя. Ведет плечами и скрещивает на груди руки. – Честно говоря, я не думал тогда, что ты… что ты правда имел в виду, что не против, – наконец решается сказать первым. Не смотрит в глаза, отводит взгляд и упирается им куда-то в облупившуюся штукатурку чуть выше плеча Грома. – Мне казалось, что ты… ну… ты же мент, Игорь, тем более такой… образцовый. Как там у вас в отделе говорят… супергерой, – хмыкает, все так же не поднимая глаз. – Откуда ты… – только и успевает выдать Игорь. – Да брось, я столько времени у вас в отделе провел, чуть ли не полжизни. А сплетни быстро распространяются, сам знаешь, – говорит тихо и без намека на улыбку. Отчего-то вечно смешливый и дурачащийся Сережа сегодня не в духе. – Я и подумать не мог, хоть и по наивности сначала подкатывал так глупо, давно уже на тебя заглядывался, еще тогда, когда по малолетке у вас оставался, что ты… ну, что ты правда будешь не против. Сбежал поэтому, стыдно было в глаза посмотреть, – таких откровений от него Игорь точно не ожидал. Хочется растормошить Разумовского, сказать, что все нормально, не парься, но Грому хватает такта уважать его чувства и пока просто молча наблюдать и слушать. – Я не хотел, чтобы ты мне помогал. Ни тогда, ни сегодня. Не хотел, но тебе вечно больше всех надо, спаситель хренов… – говорит без злости, но раздражение все равно ощущается довольно очевидно. – Ты, может, не заметил, конечно, но я не всех спасать рвусь… – подает голос, воспользовавшись паузой в речи Сережи. – Я не хотел, чтобы тебя покалечили. Тебя, понимаешь? – нервно запускает пятерню в волосы – говорить о своих реальных намерениях куда сложнее, чем просто о них думать. – Почему я?.. – Сережа задает вопрос со всей наивностью, реально не понимая сути. Умный же, но додуматься не может. Игорю говорили, что Разумовский людей на раз-два разгадывает, насквозь всех видит, фальшь там всякую, а Грома вот не увидел. Не понял, не попытался даже. – Сереж, ну ты же умный парень… – пожимает плечами, пока не желая расставаться с этой частью своих ощущений. Игорю, может, и нравится Сергей, но говорить с ним о своих чувствах он точно еще не готов. Разумовский в ответ только дергает уголком губ и снова ведет плечами, будто бы от холода, впервые взглянув Игорю в глаза. Улыбается по-особенному как-то, закусывая губу. – Ты мог бы словами сказать, Игорь, знаешь? – Не умею я словами! – почти выходит из себя. Значит, что супергероем его в отделе зовут, он знает, а о том, что у Игоря в принципе плохо со словами – это он не догадался проведать. – Да и сам-то! Мог бы намекнуть… И вообще мне проще как-то действием вопросы решать, тебе ли не знать. – Я и намекнул, – пожимает плечами совершенно буднично, как будто они тут погоду обсуждают, а не то, что майор полиции Гром, возможно, немного другой ориентации. – Или поцелуй – это недостаточно хороший намек? Я заметил, Игорь, действия вообще твой конек, – демонстративно разминает пальцы на правой руке, – до сих пор вот болят. – Извиняться не буду, сам виноват был, – реагирует Игорь моментально. – Извинения зато вот точно не твое… – Сережа снова улыбается и уже более смело шагает ближе. – Давай проверим, в чем еще ты хорош? – говорит тихо почти у самого Игорева лица и рушит его желание свалить уже из этой подворотни, снова его целуя, но уже по своим правилам. И ему ли, Игорю, сопротивляться и сомневаться, когда это именно то, чего он, казалось бы, столько времени ждал. Ладони бессовестно ползут вниз по спине, минуя тонкую талию, и сжимаются на очаровательной заднице, придвигая к себе ближе, почти вжимая, продолжая жадно исследовать чужой рот. И никаких больше преград, здесь, вдали от шумных улиц и полицейских сирен, вдали от горящего города, протестов и искалеченных судеб. Вдали от всего и всех. И можно ненадолго забыть о Чумном докторе, убийствах и других проблемах, пока Игорь так внезапно доволен, спокоен и удовлетворен своей жизнью. У Игоря появился смысл и новая мотивация – сделать этот город лучше для человека со своей неугасаемой жаждой справедливости. Для человека, который так ему теперь важен. Разве этого недостаточно, чтобы стать, возможно, немного счастливее?
