компас земной

Юрий Брагин учился жить заново. Новый город, новая [формально] - старая [по факту] работа — чернильные разводы отчётов перед глазами, нервный тик после четвёртой кружки кофе, заёбанное всем своим существом бледное отражение в запотевшем зеркале каждое утро. Кто не работает, тот не ест, но после двенадцати часов возни с бюрократией кусок не лезет в горло. Привычно. Всё по старой, отработанной схеме, и голос в голове, почему-то мишин, фыркает в голове: что, Юр, город новый — проблемы старые? Город новый, это да, новый и удушливый. Юра не знает, дело в духоте или в крепких тонких сигаретах, осыпающихся сединой на пальцах. Топоним: Россия. Уточнение: Москва. Читай как: его новый личный некрополь. Московское лето отличается от питерского — некрополь тонет в белом свете, как хрусткая склера под больничными лампами, и Юра закрывает глаза, трёт переносицу пальцами; ось жизни пролегает рядом, его больше не касаясь. Здесь солнца намного больше, но в последнее время он слепнет от бесконечного белого неба над головой. Брагин шатается по этим улицам, как пиджак без пуговиц, гасится в бесконечном водовороте рабочих дней, думает — чувствует, глубоко в выедаемой гарью груди — себя пустым. Беспомощным перед обстоятельствами, перед самим собой — Вера говорила, что это всё его мания тотального контроля всего вокруг, обгладывает разум и не даёт нормально жить. Вера вообще много чего говорила: обидного, смешного, бессмысленного. Целовала без повода, терпела бесконечные выезды на места преступления, привыкала не видеть его месяцами, не ждать напрасно по вечерам. Смеялась всегда грустно. Особенно в суде, подписывая заявление на развод. И дело было даже не в ней; ей, в общем-то, просто не повезло однажды встретить его на четвёртом курсе института и решить, что медленное разложение изнутри — это романтично и красиво, это можно любить и с этим можно строить семью, пусть даже туманные глаза напротив смотрят не на неё, а всегда куда-то насквозь-навылет. Вера говорила, что у него удивительный талант разрушать всё вокруг себя. Вера не ошибалась. Никогда не ошибалась. Поэтому, когда Юра обнаруживает, что разрушил ещё не всё, он не понимает — почему. Поэтому Шибанов на его пороге утром воскресенья появляется совершенно нежданно, и жизнь меняет свою ось. Он стоит весь в мыле — перекошенный чёрный плащ, завивающиеся от влаги волосы, смачное «Юра, блять!» вместо приветствия и тяжёлая, широкая ладонь на хрустнувшем плече. Прямо как раньше. В той, другой жизни, к которой он зарекался больше никогда не возвращаться. Миша трясёт мокрой головой, смотрит лукаво и почти без обиды — он изменился. Брагин, наверное, тоже изменился, но он не видит себя со стороны, а мишина щетина, отросшие волосы и будто бы ещё больше силы в крепких мускулистых руках бросаются в глаза сразу же. И царапины, конечно же, куда без них — снова в какую-нибудь сомнительную историю ввязался, а, Миш? Ты же делаешь сначала, а потом думаешь, тебе стержень, земля под ногами нужна. Всё, что я хочу спросить: как же ты, Миша, попадаешь в передряги — и без меня? Всё, что я могу спросить: — Как ты узнал, где я живу? — По компасу, блять, земному, или как там в твоей песне чирикают. Может, впустишь уже? Дурная голова, дурные мысли. Юра впускает его в свою новую жизнь так же легко, как в квартиру, и для Миши это само собой разумеющееся даже спустя полгода. Располагается по-кошачьи, нагло и с комфортом. Ноги в пыльных ботинках на журнальный столик закидывает, скотина. Юра чуть не ошпаривает себе ноги из кофеварки — тремор разбивает руки в самый ответственный момент. — Выглядишь, — Шибанов перекатывает слова на языке, словно горькую, вызывающую тошноту мягкую таблетку. — паршиво. Юрий Иваныч, ты в одиночество вообще решил перестать питаться? Я в одиночестве вообще решил перестать жить. Юра смотрит раздражённо, передёргивая узкими плечами, в гортани всё ещё отдаёт сигаретным ядом, а на деле он просто думает, что скучал. Так сильно, так сильно — что Мише об этом знать вовсе необязательно. Кофе нефтью забивает горло — от греха подальше. Хочется послать к чёрту принципы и язву и напиться водки так, чтобы было только легко и весело. В идеале — послать к чёрту удушающе безмолвную к нему Москву и уехать в Питер первым рейсом. Вместе с ним. Словно всё действительно может быть так просто. Он уже и забыл, как это — просто. По крайней мере, с Мишей да, с Мишей просто и смеётся он тоже просто. Запрокидывая голову, опрокидывая очередную рюмку с водкой; Юра невольно заглядывается на его кадык, как будто в этом есть какой-то смысл и можно его так прочитать всего, от корки до корки, коснуться чужих мыслей. В отличии от остальных, на Шибанова Брагин всегда смотрел в упор. И смотрит, пока может. Миша не станет уговаривать его вернуться — знает, что Юра не послушает, он вообще о нём, кажется, всё знает, и это почти пугает. (на самом деле, это пугает) Поэтому Юра смотрит, пока может, пока разрешают. Запоминает. И даже в аэропорту, пока Шибанов злится на рейс, задержавшийся на час. — Эй, — наконец, говорит он, оборачиваясь. — только не забывай про своего старика, ага? Юра фыркает. — Ты только на пару лет меня старше. — Опять отвечаешь только на то, на что тебе удобно ответить! Он шутливо замахивается, Брагин шутливо напоминает про уголовную ответственность, и это привычно, это — почти как раньше. Юра только сейчас понимает, как сильно ему его не хватало. — Да от тебя как не беги, всё равно рано или поздно догонишь. — Он примирительно тянет руки, обнимает напоследок, похлопывая по спине, и отстраняется до того, как объятие превратилось бы в бессильную хватку утопающего. — Ты тоже звони чаще, чтобы я знал, что тебя ещё не прибили по дурости. В московской белизне у него синие глаза и губы, выбеленные задранным воротником плаща. Шибанов тянет их, эти губы, в кривую усмешку, и качает головой. — Юр, я серьёзно. Не пропадай. Брагин вздыхает, вечерний воздух пылью оседает в лёгких, в грудь отдаёт — больно, на самом-то деле. — Миш, ты мой... Друг, напарник, опора... Ч е л о в е к. Нет. Нет, нет, не то, не так. Не для Юры. Не для них. Он прикрывает глаза. — Само собой. В горле тянут сказанные, недосказанные слова, и он проглатывает их вместе с горечью, заталкивает как можно глубже. Миша напротив снова смеётся, по-домашнему и по-родному, и его такого привычного хочется эгоистично схватить за руку и никуда не пускать, но Брагин до конца держит равнение не хуже самого ревностного фсошника. Миша машет ему рукой напоследок, Юра улыбается и щурится — в Москве впервые за месяц выглядывает солнце. Или, думает он иронично, та самая незнакомая звезда в чужих глазах светит слишком ярко.