царевна

во тьме, под сумерéчным покрывалом, младою, млечною луной, тайком в кустарниках, рясно цветущих благовонными пионами, и ветками кромсая пышно платьице, пока сверчки в траве гласят наперебой, из замка к лесу дева пробирается, пренебрегая, брезгуя законами. тот дом большой, там мраморные стены, чего ж деви́це в замке не сидится? любовь кличет невольницу в ту светлую лесную глубину, страдалицу так жаждет знать весна-красна царица, где кроны легли куполом да призрачный ручей раскинулся в неосязайму ширину. ступит деви́ца на неведану дорожку, дланью коснётся пышнотелого ствола. и в тот же миг пробудится природа, деревья зазвенят и засверкают водоëмы, выйдет из манящей тьмы царевна миловидна, бескрайне живописна и раздета догола, обнимет страдалицу, приласкает дéвицу, нынче обойдут девчата дрëмы. на утро любовницы встретят денни́цу, ромашек по полю в букет соберут, царевна пред нею колено преклонит, осклабится, трепетно молвя: «голубка, любовью твоею навек пленена, зенки твои душу мою берегут, здесь, в этот миг стань довечно моей, позволь сплести свою с тобою долю?» невольница ахнет, присядет в траву и тоскливо качнет головой, щекой припадая к избранницы голой груди: «родная, кабы́ я могла, обитали б мы здесь, средь листвы обрели бы покой, так отец под замкóм держит мóих сестриц, коль не можешь ты всех, мало-мальски одну уведи!» взъярилась царевна, ясны очи почернели, нет душе теперь покоя, откровенье услыхав, деве руку благó подав поднялась и засверкали на запястьях вмиг браслеты серебром. белой мраморной ладонью сжала рукоять меча… и умчалась вон стремглав, сев на лошадь белокрылу, красна грива, верно — литая вином! вслед лишь брякают доспехи, хрупкая царевна есть воительницей света. храбра сердцем и душою, за любимую встревожив лес с края до края, на коне примчалась к замку, враз кольцуя поле боя звери вышли на охоту. тут же армии явился царь, а дéвица скривилась, отвращенья не тая. «что же ты, — царевна громко обозвалась, — и без рати, без солдатов в этот раз, тех, что жизни да покоя лесу не давали, по твоим приказам войны созидая, царапали сердца, всë мучая озëра, убивая и рубя деревья, казни не боясь? мой черёд ломать вам жизни. не чай к вам пиетета, ибо месть эта святая». царь не слушал, царь боялся. и молитвы, увы, сил не придадут. писаний древних предсказания справди́лись, неизбежна расплата, куда ни поди, фурия разгневалась, небеса затмила, в тишине иржала лошадь, терзая узду. царь упал к царевне в ноги, под грозой оскала шепчет, умоляя: «пощади!» «ну о какой пощаде речь, о, царь наш лестный! ты на коленях пред природой! и, будь так мил, всех дочерей, коим травил судьбу с рожденья, на волю вывести из замка, одну из них возьму я в жëны, гнушаясь зло с тобой угоды». царь побелел, а из чертог в сестры объятия бежали девы, со стороны глядя атаку. вот только, не успев ступить на святу леса землю, кровь двух была пролита по траве, как дар, как ненапрасна жертва. деви́ца залилась слезами: «нет, не могу смотреть, спаси, любимая, молю!» царевна на колени садит третью лишь избранницы сестру, бросая в пламя конец жерди. и нет спустя время ни замка, ни врат, ни слуг при дворе — всë руины. лишь отец на коленях, глазами деви́цы, под пегасом царевны гибнет в мольбах. под надзором тех мëртвых сестёр, королевны и пристальных взглядов богов со спины, вольна птицею дева пронзает царя грудь острейшим кинжалом. убиенного метят врага. ведь чертоги те были истоком всех бед для людей, как змеинье гнездо, ядом щедро налито. там купцы как товар принимали девиц, иль свирепо убитых зверей шкуры в ноги. стоил ль этот момент тех обид на отцовски утехи, что остался в конце над разбитым корытом? всенепременнейше — да, воздаянье страшно, душу греют итоги. свадьба сыграна скоро, на развалинах замка пускается в пляс вновь счастливый народ, высочеет там храм, что снега белее и чище зеркальной воды, во главе там царевны, знаменателен истинно был их восход, в отраженьи реки свят тот лес освещают в ночи две души — две звезды.