A mari usque ad mare

Мой возлюбленный словно газель или молодой олень. Взгляни на него, он стоит за стеной, заглядывая через решётку в окно. Песня Песней 2:9

      Уилл Грэм открывает глаза.       Ему одиннадцать, и он сломя голову несётся на Атлантическое побережье. Он снова поссорился с отцом из-за близящегося переезда и неистово пытается найти утешение. Он знает, что его способны успокоить лишь безразличные ко всему волны, накатывающие на узкую полоску суши между бескрайними водными просторами и землёй где-то неподалёку от Льюиса, что в Делавэре.       Он спотыкается, потому что не видит дороги. Зрение его не подводит. Линзы очков не бликуют на солнце. В одиннадцать Уилл Грэм ещё не пришёл к тому, чтобы прятать глаза за стеклом. Это слёзы, невольно навернувшиеся от обиды, застилают путь до пустынного в это время года пляжа.       Они колесят по восточной кромке страны, не задерживаясь на одном месте дольше четырёх-пяти лет: Лонг-Бич, Атлантик-Сити, затем Первый город первого штата. А впереди их ждёт Мэриленд. И всё потому, что отец чинит моторные лодки, часами рыбачит и не разговаривает с соседями. И вполне успешно учит сына своему ремеслу: Уилл умеет удивительно многое. Он хозяйственный, ответственный и весьма самостоятельный. А также одинокий настолько, насколько не должен быть одинок ни один ребёнок любого возраста.       Выбежав навстречу прохладному ветру, Уилл подставляет ему лицо, жадно глотает воздух, приоткрыв рот. Очередной порыв взъерошивает непослушные волосы, хлопает капюшоном куртки. Уилл набирает в руки источенные до остроты камни и бросает их так далеко, как только может. Раз, два, три. Он не хочет уезжать из Льюиса. Раз, два, три. Он не хочет начинать всё заново. Отцу подобное даётся легко: всю свою жизни он никогда не зависел от людей или обстоятельств. Он просто не понимает. Раз, два, три. Уилл больше не может быть один на один со своими мыслями. Иногда они его пугают.       Обида вскоре отступает, достигает мягкого дна вместе с камнями. Уилл, загнанно дыша, опускается на песок. Сначала садится, выпрямляя ноги, а после и вовсе ложится на спину, вдруг ощутив духовное единство с заливом Делавэр, неустанно обдающим подмёрзший песок мириадами ледяных капель. Было бы здорово слиться с этой необузданной стихией, позволить ей подчинить себя, обкатать, как один из прибрежных валунов. Уилл кладёт руки на живот, словно защищаясь от ударов, и думает о том, что, наверное, смог бы решиться. Смог бы? Правда? Он слышал, что утопленники сильно мучаются перед смертью...       Он слышит, как кричит назойливая чайка. Пронзительно, неестественно долго, будто птица с переломанными крыльями жалобно зовёт на помощь.       Уилл Грэм открывает глаза. Крик чайки превращается в тонкий свист, издаваемый закипевшей в чайнике водой. Пляж в Делавэре рассеивается, материализуясь мятыми несвежими простынями. Вместо серо-голубого неба над Уиллом — низкий бревенчатый потолок, едва различимый в слабом свете. Уилл лежит на спине, удерживая руки на перевязанном вдоль и поперёк животе. Боли по какой-то причине нет, но он чувствует, что она где-то рядом, настойчиво прорывается через преграду, которую создают сильнодействующие анальгетики. Совсем скоро она его настигнет, колючая, жестокая и злая.       Уилл чуть приподнимает тяжёлую голову, чтобы осмотреться, и с равнодушием замечает, что половина его лица перебинтована так же тщательно, как туловище. У него нет сил противиться желанию провести разбухшим языком по внутренней стороне раненой щеки. Порез очень глубокий, сквозной. Позже, затянувшийся и заживший, он оставит на память Уиллу шрам, и на этом вполовину мёртвом участке кожи никогда не вырастут волосы и не останется загар. Порез зашит. Работа тщательная, хотя и грубая. Нож Красного Дракона лишь чудом не задел ни одного зуба и не отсёк часть языка.       Уилл помнит всё, до последнего эмоционального полутона и незначительного движения: приглушённый выстрел, осколки стекла на ковре, лунный свет, заливающий передний двор, кровь, целые реки угольно-чёрной крови. И неистовое желание, сравнимое со страстью обезумевшего художника. Уилл помнит. Острый медный привкус во рту воскрешает образы, которые он сохраняет в уме, чтобы потом вернуться. Осознание, слияние и, наконец, принятие. Он помнит.       — Лучше не вставай, — доносится голос Ганнибала из другого угла затенённой комнаты. — Береги силы. Я уверен, они пригодятся нам в будущем.       — Где мы? — спрашивает Уилл, и звук собственного голоса кажется ему странным, незнакомым.       — В лесной хижине, — произносит Ганнибал так, словно вопрос оскорбляет его своей очевидностью.       — Как далеко?       — Достаточно, — прерывает его Ганнибал, и его высокий силуэт отделяется от тени. — Вот, выпей. Этот отвар должен помочь.       Уилл не спорит и ничего больше не спрашивает. Он размыкает губы, когда Ганнибал осторожно приподнимает его голову рукой.       — Ромашка и бузина предотвратят воспаление, — говорит он, медленно наклоняя чашку, и от заботы, сквозящей в каждом его действии, у Уилла сжимается сердце. — Мать-и-мачеха снимет боль. Пей, Уилл.       Горячая жидкость неприятно обжигает губы и слизистую. Уилл морщится, но терпит и кое-как глотает отвар, по вкусу напоминающий крепкий ягодно-травяной чай. Тепло растекается по ослабевшему телу от пустого желудка до кончиков трясущихся пальцев.       — Я не помню, как мы сюда добрались, — говорит Уилл, возвращаясь в изначальное положение.       Он знает, что вскоре снова забудется поверхностным беспокойным сном, но ему хочется говорить с Ганнибалом. Хочется слышать его специфический акцент, звучащий немного по-другому после стольких лет.       — У тебя будет время побеседовать с Чийо, когда она вернётся, — Ганнибал садится у края узкой кровати, и Уилл замечает широкую окровавленную повязку под его грудью.       — Чийо здесь?       — Где-то неподалёку, — улыбается Ганнибал, и его глаза светятся в полумраке. — Она спасла наши жизни.       — Почему? — после некоторого молчания хрипло выдыхает Уилл.       Вспышки света под его веками становятся ярче.       — Могу лишь сказать, что её чувство долга заслуживает высшей похвалы. Мы должны быть ей благодарны, — голос Ганнибала зыбкий, он колеблется и перетекает из одной точки пространства в другую. Уилл не может сосредоточиться на нём. — Отдыхай.       Но Уилл уже не слышит. Он открывает глаза.       Ему пятнадцать, и он впервые влюбляется. Джесси Хармон — его ровесница. Она учится в параллельном классе на одни пятёрки, состоит в школьном совете, виртуозно играет на гитаре, которую самостоятельно разрисовала специальными красками, и каждый день вплетает в причёску непослушную косичку.       По скромному мнению Уилла, который в старшей школе не пользуется особой популярностью, Джесси — само совершенство. Причин тому множество, но главная вполне объяснима: Джесси Хармон обращается с ним на равных, хотя они оба знают, что это рискованно и даже неправильно. Уилл уже достаточно знает о человеческой, в частности женской, жалости, чтобы мастерски распознавать её. Он не жалуется на своё положение. Он старается его изменить.       — Мама утверждает, что мне лучше получить высшее образование, — говорит Джесси, удерживая стаканчик с растворимым кофе обеими руками. — Будто сейчас ничего не добиться без университетского диплома.       — И что ты решила? — спрашивает Уилл, думая совсем о другом.       Он думает о заготовленной речи, которую составлял прошлым вечером. Тогда он решил, что записывать нет необходимости, сейчас же пожалел об этом. А непринуждённо делать важные заявления, которые якобы слетают с языка, словно сами собой разумеющиеся вещи, Уилл не умеет.       Джесси рассказывает о своей маме, которая полагает, что её дочь вполне способна учиться в Йеле. Уилл сдвигает очки так, чтобы Джесси не могла видеть его бегающие глаза. Если он будет молчать, то, вероятно, сгорит от желания пригласить Джесси на свидание после уроков. Куда-нибудь, где тихо и можно поговорить по душам. Туда, где на них не пялятся его одноклассники и не пахнет едой из школьной столовой. Пирс на Бриджтон-таун? Это будет лучший день в его жизни.       — А ещё можно писать научные статьи под руководством преподавателя с кафедры, чтобы получить шанс на стипендию...       Он бы мог поведать ей о своей жизни чуть больше, чем она знает. Чем кто-либо вообще знает. Он бы мог доверить ей свой самый сокровенный секрет и показать, как безошибочно отделять правду от лжи, как читать скрытые желания, отражающиеся в поведении. Он бы мог сказать, что научит её мыслить подобным образом. «Это не только интуиция, — сказал бы он. — Я думаю, это похоже на игру на гитаре. Навык, который тренируешь в процессе изучения».       — А ты что будешь делать после школы? — спрашивает Джесси так неожиданно, что Уилл на несколько мгновений теряет дар речи.       — Даже не знаю... — произносит он, делая вид, что размышляет. — Я пока об этом не задумывался.       — А твои родители?       Джесси, разумеется, понятия не имеет, что Улла воспитывает один отец. В стенах школы он о таком откровенничать не желает. Зато возле живописного пирса на пляже Бриджтон-таун он бы без утайки пересказал Джесси всю свою жизнь, основанную на скитаниях и рыболовной снеди. Только бы она согласилась слушать.       — Они... — запинается Уилл. — Вряд ли сейчас им есть до этого дело.       — Понимаю, — кивает Джесси, отпивает из стаканчика, и косичка падает на её плечо.       Уилл понимает, что впустую тратит время. Возможность ускользает от него, как солнечный свет, просачивающийся сквозь пальцы. Он пытается заставить себя говорить и выдаёт нейтральные, совсем не важные и почти незначительные фразы, которые никак не отражают того, что он на самом деле хочет сказать Джесси. Она вежливо улыбается, периодически посматривая на выход из кафетерия. Уилл сдаётся: будучи объектом формальной вежливости, трудно рассчитывать на что-то большее. Он скажет ей позже. Завтра во время перерыва или на следующей неделе. Не сегодня.       — Ладно, мне пора на тренировку по гандболу, — говорит Джесси, закидывая сумку на плечо. — У тебя химия?       — Да, — сдавленно отвечает Уилл.       — Тогда до завтра, — Джесси машет ему рукой на прощание, и он не может отвести от неё глаз, как зачарованный. — Не вешай нос.       — До завтра, — отвечает он, не зная, что завтра для Джесси никогда уже не наступит.       Позже, сидя в библиотеке, он мучает себя несбыточной мечтой — мыслью о том, что мог спасти её, если бы был чуть смелее. Он думает, что мог бы предотвратить то чудовищное стечение обстоятельств, которое погубило Джесси Хармон. Он конструирует сотни тысяч вариантов, из которых вероятность произошедшего исчисляется долей процента, а потом возвращается в ту реальность, где всё случилось в точности так, как задумал парень, которого так и не нашли. Реальность, где Джесси изувечена и мертва. Реальность, где Уилл Грэм пытается ответить на единственный вопрос: почему?       Её труп нашли через трое суток. Остывший и скрючившийся в странной позе под загородным мостом. Она была холодной, источала запах металла и разлагающегося мяса. На теле Джесси обнаружили четырнадцать ножевых ранений: грудь, бёдра и низ живота вспороты или исполосованы острым лезвием. Лакомые части для того, кто питает ненависть к женщинам: он уничтожил всю её сущность, разобрал на составляющие и оставил только то, в чём каждая женщина схожа с любым мужчиной. Теперь она ничем не отличается от него. Он оставил её там одну, не желая прятать бледное, распухшее от влажности лицо. Он не стыдился содеянного. Он ушёл довольным.       Джесси изнасиловали, а экспертиза показала, что при жизни она была девственницей. Её рыжие волосы с вплетённой косичкой слиплись и пропитались кровью. Плакала ли она? Молила ли о пощаде? Смогла ли сказать хоть что-то, прежде чем умерла? И о чём она думала?       Уилл Грэм смотрит на дальнюю стену в просторной школьной библиотеке. Он только что вернулся из актового зала, где все ученики старшей школы Балтимора прощались с Джесси Хармон из десятого класса. Её мама была там, и она не могла остановить слёзы. Её речь перед одноклассниками погибшей дочери была невнятной, с кучей запинок и тревожных пауз. Её голос срывался, тонкие губы дрожали. Она сжимала край носового платка, и её плечи сгибались под тяжестью горя, которое на неё обрушилось. Уилл не вынес этого испытания и незаметно ускользнул за дверь.       Уилл поправляет очки, рвано выдыхает и начинает моделировать последние минуты жизни Джесси Хармон, наполненные болью и ужасом. Он временно ставит себя сначала на её место, потом — на его. Уилл мелко дрожит, и постепенно его охватывает отвратительная смесь ощущений: он одновременно восторжен и унижен, раззадорен и раздавлен. Он чувствует себя властелином мира и грязью под его ногтями.       Он упирается лбом в ледяную плитку, и ему до тошноты жарко, его зубы до крови терзают язык, он просит бесконечно долго и потом, когда больше не может выговаривать слова, просто мычит в чужую широкую ладонь. Его лицо красное, горячее и мокрое от слёз.       Он сдавленно смеётся, второй рукой ощупывая нож в голенище. Он всегда его там носит. На всякий случай. Он чувствует приближение оргазма и оттягивает его как можно дольше. Он улыбается, подставляя лицо искусственному свету, и крепче сжимает рукоять ножа. Он слышит, как чавкает плоть. Он позволяет ей кричать, зная, что никто не откликнется. Он продолжает улыбаться, когда она затихает. Позже он оттащит её к машине. Надо только отдохнуть. Впереди у него много работы.       Уилл приходит в себя в поту. Он всё ещё на своём месте в библиотеке. Тени сместились: сколько времени он провёл вот так? Образы, которые он нарисовал, были настолько яркими и запоминающимися, что Уилл несколько мгновений не может вернуться к своему собственному ходу мыслей. На долю секунды он забывает о себе. На долю секунды он становится тем, кого ищет полиция. И на долю секунды он умирает.       — Как ты погибла, Джесси? — бормочет Уилл и принимается тереть лицо. — Как ты погибла?..       Уилл открывает глаза, но вместо светлой школьной библиотеки, где он впервые использовал приём, теперь отточенный до совершенства, видит знакомый бревенчатый потолок. Остро пахнет медицинским спиртом. У Уилла болит голова: крепкий стальной обруч опоясывает виски, с силой давит на затылок. Уилл с трудом поднимает потяжелевший череп и щурится, фокусируя взгляд, словно ослеплённое животное.       — Ганнибал? — имя срывается с губ само по себе, без приглашения или тайного умысла. Пересохшее горло придаёт звучанию голоса болезненной хрипоты. Уилл почти шепчет: — Ты здесь?       — Я здесь, Уилл, — отзывается Ганнибал почти сразу.       — Сколько я?..       — Не больше двух часов, — на редкость нетерпеливо перебивает Ганнибал и подходит к кровати достаточно близко, чтобы стало возможным рассмотреть его внимательнее. — Тебе нужно больше.       Уиллу настолько знакома подобная картина, что он поддаётся тягостным воспоминаниям о былых временах, когда он ещё работал под руководством Джека Кроуфорда. Итак, Ганнибал держится из последних сил, но отказывается признавать этот очевидный факт даже перед самим собой. Он слишком горд, чтобы казаться униженным, побеждённым или уставшим.       — А тебе? — Уилл жалеет о том, что не способен выдавить из себя даже лёгкую усмешку. Она пришлась бы весьма кстати.       — Моё тело лучше подготовлено для таких экстремальных условий, — парирует Ганнибал. — Я в порядке.       — У тебя пулевое ранение, — настаивает Уилл, не совсем понимая, чего добивается. Откровенно говоря, в его состоянии лучше просто принимать оказываемую помощь.       — Я помню, — отвечает Ганнибал. — Трудно не помнить.       Некоторое время они молчат. Снаружи ветер гнёт ветви деревьев. Поскрипывает крыша. Откуда-то веет ледяным потоком воздуха, впитавшим в себя сырость земли и дождевую воду. Мир за стенами этой старой полузаброшенной хижины постепенно обретает для Уилла неповторимый облик, наполняется красками и набирает яркость — так бывает со всеми, кто хотя бы единожды находился на грани жизни и смерти.       Когда-нибудь им придётся покинуть это место, ставшее чем-то вроде нулевой точки, где начинается новый, более важный отсчёт. Когда-нибудь им придётся столкнуться с миром, где для них больше не осталось места. И Уилл впервые задумывается о безопасности. Как далеко ФБР во главе с Джеком, которому передали дело Большого Красного Дракона? Ищут ли Уилла или в каком-то смысле справедливо считают его погибшим? Та его часть, которую морили голодом и насильно подавляли после ухода из поведенческого отдела, действительно погибла, перестала существовать, растворилась во влиянии Ганнибала. Растворилась в самом Ганнибале.       Уилл смотрит на него снизу вверх и видит отражение самого себя. Возможно, Ганнибал, глядя на него в обратном направлении, видит то же самое.       — Я сменю твои повязки.       Уилл не способен до конца осознать нечеловеческую выносливость Ганнибала и закал его духа, поскольку ему самому тяжело даже переворачиваться с бока на бок, не издавая тихих болезненных стонов. Подсохшие бинты отходят слой за слоем. Ткань, смоченная в тёплой воде, растирает кожу, смывает с неё песок и остатки грязи. Уилл стоически сносит муки перевязки и безмолвно благодарит Ганнибала, позволяя оставить на своих разбитых в кровь костяшках след от лёгкого поцелуя.       — Нам нужна помощь, — говорит Уилл, зачем-то сопротивляясь внезапному желанию прикоснуться к Ганнибалу, принять частицу тепла от его раненого тела.       — Мы уже её получаем, — следует ответ. — И в намного большем объёме, чем того заслуживаем.       — Ты знаешь, о чём я. Нам нужна профессиональная помощь.       — Я позаботился о себе. И о нас. Чийо скоро вернётся.       Уилл вздыхает, и его грудная клетка отзывается коротким приступом боли.       — Возможно, ты прав, — говорит он. — Сейчас наш единственный шанс — это тюремный хирург. Надеюсь, нам удастся восстановиться без его участия.       — Ты больше не хочешь умирать, не так ли? — от Уилла не уходит ехидство, затаившееся в словах Ганнибала.       Уилл поджимает губы. У него нет желания обсуждать события той ночи вслух.       — Я действовал из принципа взаимоисключения и видел в этом последний выход. Я полагал, что поступаю правильно. Первопричиной было убийство, а не суицид.       — Логичное завершение той истории, которую мы написали вместе. Но судьба решила иначе. Она подарила нам время.       Уилл ловит себя на мысли, что не может оценить этот ценный, по мнению Ганнибала, дар. Для Уилла минуты сливаются в один медленный поток без начала и конца. Вопросы «Сколько?» и «Когда?» теряют для него всякое значение.       — Не уверен, что рад этому, и всё же… — он спотыкается, — было бы смешно погибнуть сейчас.       — Ты думаешь об этом? — пальцами Ганнибал чертит длинную полосу на уязвимой коже Уилла: от запястья до сгиба локтя.       — Тяжело не думать.       — Это пройдёт, — вкрадчиво говорит Ганнибал, и это успокаивает Уилла. Он вынужден окончательно свыкнуться с тем, во что он превратился. Во что его превратили.       Ганнибал делает движение, но Уилл останавливает его. Он не позволит оставить себя, хотя безоговорочно уверен, что Ганнибал больше никогда не бросит его истекать кровью на блестящем кафельном полу, удерживая руками холодеющее лицо Эбигейл. Впредь они не окажутся порознь и будут стоять по одну сторону. Стеклянные тюремные камеры, узкие флорентийские улочки и чужие или знакомые женщины и мужчины не разделят их. И сейчас Уилл не желает отпускать Ганнибала от себя.       — Ложись, — вдруг говорит Уилл. Затем осмысливает и повторяет снова, словно таинственную мантру: — Ложись со мной.       Он не знает, согласится ли Ганнибал. Бесспорно, Уилл понимает его лучше всех остальных, но всё ещё не знает его по-настоящему. Впрочем, как и самого себя.       Уиллу хватает мгновения, чтобы угадать выражение неподдельной преданности в его коньячных глазах.       Ганнибал укладывается рядом, и, несмотря на остатки присущей ему грации, подпитываемые сопротивлением гордости, Уилл не может не видеть трещины на маске видимого спокойствия. Ганнибал так же истощён и слаб, если не больше его самого.       — Что ты видел во сне? — спрашивает Ганнибал, щекоча загривок Уилла своим дыханием.       — Я разговаривал?       — Нет. Но ты сильно тревожился. Что ты видел, Уилл?       Он берёт паузу, чтобы вновь окунуться в яркие сновидения-воспоминания. Воспроизводит шум прибоя, хрипловатый голос отца, открытый смех Джесси и судорожные всхлипы её матери на прощальной встрече в актовом зале. Уилл не хочет рассказывать, и всё же не видит смысла держать этот ужас внутри. Он делится.       — Себя. Своё прошлое. Волны на побережье. Отца, который складывает мои вещи в чемодан, — почти шепчет он. — Потом я видел девушку, которая была мне дорога. Видел, как она умирает. И я не мог это остановить.       — У тебя снова кошмары.       Он так близко, что, сосредоточившись, Уилл может уловить ритм его сердца. Их затапливает тишина — она разливается, охватывая всё пространство. От моря до моря.       Уилл поднимает над собой подрагивающие ладони. Ногти переломаны, светлую кожу рассекают чёрно-бурые следы царапин и кровоподтёков. На безымянном пальце левой руки тускло поблёскивает обручальное кольцо. Уилл долго смотрит на него, думая о Молли и о её сыне, который так и не стал для них общим. Отпуская её. Сохраняя в сознании её тёплый домашний образ и запирая его на замок.       Это уже не важно.       — Не больше чем закономерная ответная реакция, — с опозданием отвечает Уилл, снимая кольцо, которое раньше ассоциировал с опорой и надеждой на нормальную семейную жизнь. — Мне стоит привыкать к этому снова.       Ганнибал следит за ним с внимательностью сытого зверя. Его грудь поднимается и опускается ровно, но Уилл ощущает его предвкушение на каком-то более тонком энергетическом уровне, чем логика или интуиция. Ганнибал догадывается. Он понимает.       — Позже ты привыкнешь ко многим другим вещам, — говорит он и проделывает то же самое со своим кольцом, обозначавшим фальшиво узаконенную привязанность к Беделии дю Морье.       — Я готов. — Уилл смотрит на него, повернув голову вбок. Не предлагая и не спрашивая. Скорее констатируя давно известный факт. — А готов ли ты?       — Абсолютно точно.       И они обмениваются этими символами дьявольской лжи, на основе которой отстроили коридор, напрямую соединяющий их Дворцы памяти. Искажённый древний ритуал помолвки придаёт Уиллу сил. Он медленно тянется к губам Ганнибала, впитывает его тепло и вместе с ней — часть его врождённой силы, вшитой в генетический код.       Больше они не говорят.       Уилл перекрещивает руки на животе и отгоняет витающий над ним сон. Он ждёт. Ему любопытно, какие вести принесёт Чийо.