Он не мог...

— Сережа… — Убирайся! Потрепанная спортивная сумка с надписью «Adidas» с грохотом падает на захоженный сотнями студенческих ног пол общежитского холла, заставляя шарахнуться прочь стайку проходящих мимо девчонок. — Что? — Я сказал убирайся… Ты плохо слышишь? Как же ты медкомиссию прошел? — Сереж… я не понимаю… — А что тут понимать? Ты думал я стану тебя удерживать… Чего ради? У меня теперь есть все, о чем мечтал. Престижный универ, светлая комната в общаге и даже, представь себе, Волк, вменяемые однокурсники. Мы вчера с ними заселение отмечали… — Разум… — Вали, Волков… Учебка не ждет… Может, в элитные войска выбьешься. Нервная кривая улыбка Разумовского, сжатые кулаки Олега. — Сереж, давай хоть простимся как люди… Тут кафешка за углом… У меня еще есть пара ча… — Проваливай… Злой прищур голубых глаз и Олег сдается. Закидывает сумку за спину. Вина и боль скребутся в груди. — Прощай, Сережа. Серые стены, серый потолок, серые чайки за окном, серые стекла огромных стрельчатых окон, серая решетка, серый горилообразный санитар в углу, чьи маленькие заплывшие глазки ежесекундно прожигают в его спине дыру, серый саван смирительной рубашки на плечах… Из яркого — лишь едкий искусственный свет, что бьет в воспаленные глаза по утрам, собственные неровно обрезанные рыжие пряди, да плеск волн о древние камни форта. День-ночь, ночь-день… Сережа не видит разницы. Он плывет в этом сером мареве бесконечно долго. Он себя почти не чувствует. Он скорее тень… Тень Птицы… Он снова с ним. Птица теперь всегда с ним. Даже под препаратами, после которых забываешь собственное имя, а тело становится послушной марионеткой в чужих грубых руках. С Птицей Сереже все так же страшно, но не так одиноко. С ним привычно и почти не больно, пока однажды ведя черным оперением по его поникшим плечам, Птица не спросит: — Ну как, вспомнил своего воображаемого друга? Сережа не понимает о чем он… пока доктор Рубинштейн, не назначает новый препарат. В тот день Сережа проваливается слишком глубоко… В себя, в них обоих. Поздний вечер, просторный холл общежития… От Олега пахнет так знакомо — питерским сентябрем, моросящим дождем и дешевыми сигаретами. Они стоят совсем близко. Олег в черной тонкой ветровке, обтягивающей широкие плечи и старых джинсах. Такой взрослый, красивый, близкий. Пока. Сережа кутается в растянутый свитер. В груди ноет и болит… В горле ком. Глаза сухие, слез больше нет. Кончились еще вчера, а может позавчера… когда Олег с трудом подбирая слова сказал, что его определили в десантуру. А теперь вот стоит… и смотрит… смотрит так, что Сереже хочется укрыться в его объятиях, прижаться крепко, уткнуться носом в щетину под челюстью и умолять. Умолять остаться. Но голоса нет… и Сережа молчит. Но не молчит Птица. В его голосе нет привычного злого сарказма, ехидства пополам с наглым апломбом. Он говорит привычным ломким, тихим, Сережиным голосом, в то время как Сережа может лишь смотреть, как теплые карие глаза расширяются от удивления, а потом гаснут от непонимания и обиды. — Убирайся! «Не оставляй меня, пожалуйста!» — Ты плохо слышишь? Как же ты медкомиссию прошел? «Я не смогу без тебя. Не смогу с ним бороться!» — Ты думал, я стану тебя удерживать… Чего ради? «Я что-нибудь придумаю, только не уезжай!» — Вали, Волков… Учебка не ждет… Может, в элитные войска выбьешься. «Олег, мы же поклялись всегда быть вместе, еще когда нам было по двенадцать.» — Проваливай… «Нет! Олег… Останься! Пожалуйста… вернись!» — Ты вспомнил! — голос Птицы тем вечером ровен и ласков. — А теперь забудь. Его больше нет, нет в живых… Есть только Мы. Ты и я. Сережа дрожит и до боли вгрызается в нижнюю губу, пытаясь сбросить с себя тяжелые крылья с грубыми остевыми перьями. По подбородку течет струйка крови. Он скулит, шепчет проклятия… пытается снова стать собой, возродиться из жалкого ведомого комка боли и страха. Санитар что-то кричит, стучат по кафельному полу каблуки постовой сестры… в соседней палате кто-то страшно воет. — Это был ты, — шепчет Сережа, задыхаясь от ненавистного запаха перьев, торопясь завершить разговор до момента когда, в вену вонзится игла. — Ты простился с… Олегом вместо меня. А я…тогда опоздал на вокзал. Ты меня… усыпил? — Ага! — хохочет птица. — А ты так легко поверил, что твой воображаемый друг уехал, не прощаясь. — Нет, не поверил! — хрипит Сережа в его душных объятиях. — Я звонил… — Телефон абонента вне зоны доступа… — декламирует Птица. — Писал в часть… — Но письма… терялись по пути. — Это все Ты… Ненавижу! — голос Сережи срывается. — Не печалься, — ласково шепчет Птица, обдавая ухо Сережи смрадным дыханием. — Ему теперь все равно потому что его нет. Он мертв! Он так и не смог забрать тебя у меня! Соль на щеках. Грубая хватка санитара на пледплечьях. Скрипит решетка. Снова слишком яркий свет, жесткая кушетка, холодные глаза медсестры, так непохожие на теплые ласковые родные. — Нет… — шепчет Сережа — Он не мог… Не мог поверить тебе! — Но поверил. Болезненный укол в подрагивающую полупрозрачную руку и серая пелена опускается на глаза. Птица исчезает, зло шипя в адрес санитаров. Сережа дышит ровнее, проваливаясь в серый шум с одним отчаянным желанием — не проснуться. Он не может знать что где-то там где набирает силу песчаная буря, и взмывают в воздух юркие дроны, уже шумят вертолетные лопасти, и на борт легко заскакивает крепкий темноволосый мужчина с полупустым вещмешком, обветренным лицом наемника и бесстрастными глазами убийцы.