Развилка

У них лето — одно на двоих, как и желание пройти много больше, собирая сказания и слушая сплетни, увязая в дорожной пыли и плутая в непроходимых чащобах. Перекрёстки и реки сплетаются узором — линиями на ладони, и путешествие кажется бесконечным. До поры и времени, пока очередная история не принесёт их на очередной перекрёсток. Отступать нельзя, иначе это будет не по правилам. Птица смотрит зорко, каркает, разглядывая новый пейзаж незатейливого сюжета. — Элли и её друзья тоже переходили по маковому полю. Но живые уснули, и только соломенное чучело и металлический древоруб смогли вытащить тех из царства Морфея, иначе путь уводил в подземные просторы Аида… Ворон склоняет голову, бормочет, сидя на плече человека — юного совсем, и двадцати нет ещё. Но это враки: тому юнцу уже пара сотен минула, пусть в душе и остался романтиком и вольным певцом. С одной стороны солнце слепит глаза, с другой тучи нагоняют сумрак. — Направо пойдёшь — к людоеду попадёшь, налево пойдёшь — в маковые сны забредёшь. Попадёшься, как ёжик на вертел. Ел я печёных ежей, удовольствие, знаешь ли, малоприятное. Сам тогда ещё человеком был, а оно — сказание, мор, боль… ежи, голуби, отрубленные пальцы собратьев. Не кривляйся, она такая жизнь, моя одна, твоя — теперь с моею связана. Это тоже проклятие своего рода, тебе не кажется? Слушать болтовню глупой птицы. Юноша вздыхает, морщит лоб, а после присаживается прямо на дорогу перед развилкой. Невысокий, взъерошенный, темноволосый, белокожий — былиночка божия посреди поля. Поднимает руку, бережно касаясь перьев, поглаживает, а покрытые пеленою глаза смотрят вперёд, видя лишь бесконечный мрак. Но среди темноты различая десятки иных цветов и оттенков — новые истории. — Если мы с тобой уснём, некому будет песни петь, — отвечает человек, — да и съеденным быть не хочется. Выбора нет? Или опять мираж? Или это мы с тобой миражи, как и мир вокруг… — Пройдёт дождь, ветер пройдёт, зима наступит. После и зима пройдёт. И нас не будет — забудут. — Не мудрый ты совсем, — улыбается парень. — Просто прикидываешься таким, а сам очевидные вещи говоришь. Значит, на дождь, к наливающимся тучам поверх маков и пшеницы — до самого горизонта? — В царстве Аида любят хорошие песни. Юноша замирает, прислушивается. Ветер приглаживает траву, шепчет на ухо сказки. Вот аист пролетел — его крылья широки, сама птица — как сказание жизни, её светлый предвестник. Интересно, а сами аисты знают об этом? И, может, дорога всё же будет счастливой, ведь предзнаменование же. Разве мало? — Всё лето так: босиком по траве, слагая легенды, воспевая героев и их врагов, давая наставления, а приблудишься где ко двору — там и постелька мягкая, и сны иные, и напитки вкусные. Даже поесть приглашают, со двора не гонят, точно мы и сами герои какие, — шепчет юноша, распаковывая котомку и доставая съестное. — Но умирать не хочется. — А разве это обязательно? — щурится ворон. В его лукавых глазах отражаются солнца — яркие, будто зрачки. А, может, такова душа проклятой птицы? Светлая, жаркая, буйная — та, каким когда-то был сам, ещё в пору человеческой жизни? Когда-то глупый менестрель всего лишь пел о запретной любви… — Но ведь обе дороги ведут к смерти. — Почему ты так уверен в этом? Разве Элли и Тотошка, проходившие мимо людоеда, оказались съеденными? А Кот в сапогах стал всего лишь тушей на шпажке? Это твои сказания, твои сны — так плети сюжеты! Постигай, срывай заветы — это необходимость. Ты столько прожил, а так мало понял. — Мы будем вечны, я знаю. Но останемся ли собой?.. Всё лето в скитаниях, рисках и песнях. Всё лето — в бесконечном метании и запахах цветов. Маки останутся позади. Высохнут, зачахнут, а ноги будут ступать по земле, как и прежде. Будут литься песни, и какая-нибудь Элли вновь уснёт среди алых степей, запутавшись в пшенице, а тучи укроют её дождём. Юноша собирает котомку, поднимается и уверенно шагает навстречу макам, чтобы принять их чудесные сны.