Глава 1
25 мая 2021 г., 09:13
Герцогство Анжу. Франция. Год спустя. 1202 год
Лето на юге Франции выдалось мягким и тёплым. Изнывающая жара не накрыла леса и равнины, а частый, но лёгкий ночной дождь благоприятствует буйству зелени и цветов. На лугах зреет урожай, что обещает быть богатым, в лесах разводится достаточно живности, а труд крестьян не пропадает даром — сады и угодья поражают плодородностью. И почему-то простой люд считает сие благословение природы связанным не иначе, как с юным герцогом Анжуйским — Бён Бэкхёном, что вступил в наследство два года назад после смерти отца. Именно с началом его правления закончились неурожаи и лютый мороз, потопы и даже нападения диких зверей. Поэтому люди свято верят, что их правитель не иначе как благословлён Богом и несёт в себе божественный свет.
И действительно, смотря на молодого герцога Бёна, кажется, что он светится изнутри: глаза его — чистый мёд, прозрачно-карие; волосы до плеч чуть охристые, на солнце отливаются красным золотом; кожа с мягким загаром ровная и гладкая; круглый, изящный нос, пухлые губы, нежный говор, в котором нет ни капли высокомерия. Ему двадцать два, и юность ещё играет в его чертах, но взгляд, в котором читается мудрость не по годам, придаёт ему серьёзности. Народ герцогства любит своего правителя Матушка, сёстры, друзья, простые люди — всем он отвечает невероятной теплотой и вниманием. Но любит только одного… Того, кого встретил в семнадцать лет, утонув в серых глазах. Того, к кому неимоверно тянется сердце, мысли, всё его существо. И к большому разочарованию родных, это не девушка.
«Неправильная», «греховная», «дьявольская», «проклятая» — как только не называют его любовь, всеми силами пытаясь отгородить юного наследника от этого чувства. Любить мужчину… Сам он принял это так естественно, как дышать, ибо без этого мужчины, без его улыбки и влюблённого взгляда, без искрящихся серых глаз и шелковистых чёрных волос, — без Чанёля и вздохнуть стало невозможно.
Идти против семьи, против общества, против законов божьих, диктующих, что мужчина должен быть с женщиной по природе своей — тяжело для юного сердца. Но у Бэкхёна есть отдушина — его друг, родственная душа, светлый (в прямом и переносном смысле) юноша — молодой граф Блуа — Пак Чимин, единственный человек, которому он может поплакаться в плечо, обнимая его худую фигурку, чтобы излить свою любовь к мужчине. Граф не разделяет его взглядов и не приветствует чувства Бэкхёна к Чанёлю, но он любит друга и поддерживает всегда.
— Не понимаю, что ты нашёл в этом лопоухе? — возмущается юный граф, смотря на Бэкхёна. Его каплевидная серёжка в правом ухе сверкает перламутровым камнем. — Он даже некрасивый!
Герцог звонко смеётся на это, с нежностью смотрит на друга.
— А кто красивый? — спрашивает Бэкхён, чьи волосы рыжим золотом слепят на солнце.
— Ну… Граф Мэн или герцог Алансонский. Да благородный рыцарь виконт Тюренн и то красивее его.
— Не-е-ет, мой дорогой. Самый красивый — это ты, Ваша светлость, граф Блуа. Красивее тебя никого нет. А в нём я нашёл любовь.
Чимин вздыхает наигранно тяжко, вновь вызывая широкую усмешку друга.
Весь разговор проходит меж них тихо, пока они едут яркой кавалькадой по дороге из родового замка Анжу к небольшому пригороду Сарты, где каждый год проходит рыцарский турнир под покровительством графа Генриха Шампанского. Позади них едет отряд рыцарей, облачённых в сияющие на солнце доспехи, но без шлемов, подставив лица с суровыми волевыми чертами под мягкое летнее солнце. В руках у них копья со знамёнами домов Анжу и Блуа — красно-синее полотнище с золотыми королевскими лилиями и жёлто-синее с одной королевской лилией, что в лапах держит чёрный волк. Ещё дальше, позади рыцарей, катятся запряженные в великолепных скакунов экипажи, где благородные юноши могут отдохнуть, и телеги со всевозможным провиантом, обмундированием и экипировкой, сундуками с нарядной, богатой одеждой. Замыкает кавалькаду ещё один отряд рыцарей — личная гвардия герцога Анжуйского, облаченная не в тяжёлые торжественные доспехи и шлемы, а в лёгкие кольчужные рубашки, с мечами на поясе.
Юный граф видит волнение Бэкхёна, и знает, чем оно вызвано: предстоящей встречей с мужчиной. Юноша чертыхается про себя — всё равно он не понимает этой любви! Что может вызвать такое сильное чувство? Как страсть может вспыхнуть между мужчинами? Он не знает ответа на эти вопросы, хоть Бэкхён так восторженно рассказывает о возлюбленном и горит этими встречами.
— Сколько ты его не видел, Бэк? — тихо спрашивает юноша, смотря отрешённым взглядом на впереди идущих оруженосцев и трубадуров, что несут в руках высоко поднятые гербы и знамёна благородных дворян.
— Ровно полгода, — голос герцога ломается на этих двух словах, не в силах больше произнести ни слова.
— Не волнуйся, Бэк, ты выдашь себя с потрохами. Только посмей расплакаться при виде него, или, не приведи Господь, лыбиться во всё лицо — я на тебя шлем надену!
Снова звонкий смех разносится над лугом. Сочная зелень колышется под дуновением лёгкого ветерка, и небольшая стайка жаворонков пролетает совсем низко к траве.
— Я так благодарен тебе, Чимин. Только ты можешь быть таким открытым со мной. Поддерживаешь меня всем сердцем, и в то же время на дух не переносишь мою любовь.
— Не правда, я его терплю… по мере моих сил, — теперь и юный граф улыбается широко. — О, боже! Хорошо, я смирюсь. Только умоляю, Бэки: чтобы при мне никаких поцелуев, объятий, вздохов и даже взглядов! — Чимин поднимает ладони в молитвенном жесте, на что герцог снова смеётся.
— Хорошо, Чимин. Думаю, даже самого Чанёля будет приструнивать граф Райли: он за ним строго следит.
— Господь Всемогущий, как я мог забыть, что этот Чёрный рыцарь будет на турнире?!
— Граф Норфолк, Мин Юнги, всегда приезжает на ристалище. Это его третий турнир во Франции.
— И чего ему в своём Ла-Манше не сидится? Клянусь, Бэк, этот Чёрный рыцарь ничего кроме страха мне не внушает.
— Почему? Разве граф Райли хоть раз повёл себя грубо, невоспитанно? Ты же знаешь его почти пять лет! Хоть раз он был неучтив?
— Нет, никогда. Но когда вижу его — холод по спине пробегает, и мурашки с ног до головы. Иногда ловлю на себе его взгляд. Такой чёрный… Как пропасть, куда падаешь, леденея от ужаса.
— Не выдумывай, Чимин, — мягко укоряет юношу герцог. — Граф — прекрасный человек, просто он немного отрешён от всего, и холоден с незнакомыми людьми.
— Он смотрит на меня, как будто хочет сожрать. Ей-богу, Бэкхён! И чем дальше, тем хуже. Возможно, мне придется ограничить общение с графом.
— Мне больно слышать такое. Граф Райли замечательный друг. Дружба с ним — большая честь, не каждого он удостаивает своим вниманием. Возможно, в нём есть некоторая высокомерность, но это как защита от людей. Ты же знаешь: его жестоко предали.
— А то, что он казнил собственную жену, Бэк? Как мне это воспринимать?
— Это было заслуженно. Её казнили по решению суда.
— Он оставил своего сына без матери!
— Лучше уж без неё, чем с такой, как она.
— Бэк! — юноша судорожно выдыхает, понимая, что злится на друга напрасно. Не его это вина, что граф Райли вызывает у него такие чувства: страх и… непонятное волнение. — Прости, Бэки. Я знаю, граф Райли очень помог вам с Чанёлем, поэтому так дорожишь дружбой с ним. Если ты считаешь господина Райли хорошим, значит так оно и есть. Я постараюсь быть более терпеливым с ним и с Чанёлем, обещаю.
— Я так счастлив предстоящей встрече, что твоё ворчание не омрачит моей радости. И сколько ни шипи и ни царапайся, как разъярённый лев, всё равно остаёшься белым и пушистым котёнком, которого так и хочется гладить меж ушек и обнимать, пока не заурчит довольно.
Чимин лишь улыбается немного смущённо, опустив взгляд на руки в тонких замшевых перчатках, сжимающих поводья. Бэкхён вновь засматривается на лицо друга, в который раз признавая, что граф Блуа — самый красивый человек, которого он когда-либо видел. В тысячный раз он любуется этими правильными, практически совершенными чертами: чистым, открытым лбом, идеальным разлётом бровей; серо-голубыми глазами с ясным и живым взглядом в обрамлении чёрных, длинных ресниц; маленьким, изящным носиком, высокими скулами и остро очерченным подбородком. А губы — сам грех воплоти! Добавить к этому светлые, словно выбеленные ярким солнцем волосы до плеч, тонкую шею, узкую талию, крепкие бёдра… Не будь Чанёля в его жизни… Хотя, даже так, вряд ли Чимин принадлежал бы ему. Есть человек, который не позволил бы это сделать.
Бэкхён уважает и любит Юнги самой искренней дружеской любовью потому, что понимает его, как никто другой. Но Юнги, что помог им с Чанёлем однажды и помогает до сих пор, не разрешает помочь в ответ. Он молчит, не открывает своего сердца, хоть и тоскует по своей любви, что ни сном, ни духом о нём самом.
— Откройся ему, Юнги, — просил его герцог однажды, когда граф в очередной раз гостил в Анжу. Бэкхён знал: граф пересекает Ла-Манш и весь север Франции, только чтобы увидеть Чимина, когда тоска становится невыносимой.
— Чтобы я в его прекрасных глазах кроме страха, увидел ещё и презрение? Нет. Не думаю, что в этой жизни я решусь на такое.
Юнги молчит и заставляет молчать самого Бэкхёна, а ему всё труднее скрывать от Чимина эту тайну. И то, с какой неприязнью граф Блуа говорит о Юнги, действительно делает больно его сердцу. Смотря на улыбающегося юношу, что всего лишь на два года младше, Бэкхён надеется, что всё же Чимин переменит всё мнение о графе Норфолке в лучшую сторону.
— А ты попробуй ему улыбнуться! — вдруг громко говорит герцог.
— Что? — недоумевает Чимин, уже забывший, о чём они говорили.
— Улыбнись графу Райли. Хотя бы раз, искренне и красиво, как умеешь только ты.
Немой вопрос стоит в голубых глазах, а губы удивлённо поджимаются.
— Вот увидишь, как вмиг преобразится лицо этого сурового мужчины.
— Я должен лыбиться, как юная девица, чтобы посмотреть, изменится ли выражение лица герцога Норфолка?
— Ну почему как девица? Как близкий друг, — вкрадчиво шепчет Бэкхён, чуть склонившись к юноше и глядя на него пытливо.
— Фу тебя, Бэки, — морщится юноша, вызывая новую усмешку у друга. Но всё же соглашается: — Хорошо, я попробую.
Дальше довольный герцог Анжуйский и смущённый граф Блуа едут молча, приближаясь к выбранному месту ристалища рыцарского турнира.
*
Чёрные глаза впиваются в светлый силуэт юноши в небесно-голубой парче. Плотная ткань ложится широкими волнами вокруг коленей небесного ангела — по-другому назвать столь нежное существо он не может. Обнять бы эти колени, прижаться к ногам, чувствуя его маленькие пальчики в своих волосах — высшее блаженство для мужчины, от которого сердце сладко падает, а голова позорно кружится. Граф лёгким движением руки отмахивается от склонившегося перед ним слуги, сообщающим о приближении гостей. Сам видит. И чувствует, как кровь в жилах начинает закипать от сердечного волнения. Но при всей буре внутри — ледяное спокойствие снаружи. На бледном лице не дрогнул ни один мускул, румянец не трогает широких скул, поджатые губы не шелохнутся, лишь огонь глаз невозможно спрятать. — Чанёль? — мужчина легко поворачивает голову в поисках друга. — Бэкхён здесь, — спокойным голосом сообщает он. — Кто здесь? — вместо ожидаемого голоса раздаётся совсем другой. — Хосок? Ты разместился? Всё в порядке, я надеюсь? — Вполне. Кто там под королевской лилией приближается? Неужели герцог Анжуйский? Матерь Господня! Бён Бэкхён?! А рядом что за ангел? — Хосок быстро вытирает руки принесённым слугой полотенцем, приводя себя в порядок. Проводя широкими ладонями по белой суконной рубахе, он быстро накидывает тонкий кожаный жилет и встряхивает рыжими кудрями. — Думаю, придётся тебе меня ещё раз представить им. Вряд ли юноши помнят меня, — чуть хриплым после пыльной дороги голосом, говорит мужчина. — Тебя забыть невозможно, Хосок, не волнуйся. А второй юноша… Граф Блуа — Пак Чимин, — спокойно сообщает граф и отдаёт распоряжение найти господина Чанёля. — Это тот, о котором твой сын не умолкает ни на минуту? — Он самый. — Бэкхён здесь? — взволнованный мужчина подходит, путаясь сапогами в высокой траве. А увидев Хосока, поправляет себя: — То есть герцог Анжуйский, мой покровитель. — Да, — строго смотрит Юнги, — держи себя в руках. — Ты тоже, — парирует мужчина, и оба впервые за день улыбаются.*
— Бэки, с ними этот… рыжий кельт?! О, Дева Мария, зачем я только приехал сюда? Мы все оглохнем от его смеха и умрём от его шуток. — Он ирландец, Чимин, и лорд Лаут просто очень забавный и своеобразный человек, — смеётся с юноши Бэкхён. — Я не помню его имени. — Хосок, лорд Лаут, пейлИрландии, — но большего молодой герцог произнести не может, ибо глаза его вмиг выхватывают лицо взволнованного мужчины, спешно подошедшего к графу Райли. Мир замирает, когда серые глаза смотрят в медовые, жадно впиваясь в каждую черту столь любимого лица, лаская взором и мягкой улыбкой. Чанёль видит, как похудел его любимый, и очень надеется, что скулы заострились от тоски, а не от болезни. Волосы, что красное золото, стали ещё длиннее, губы алым бутоном цветут на нежном лице, глаза горят любовью, руки подрагивают в нетерпении объятий, но ещё не время, ещё совсем чуть-чуть, а после… Чанёль уже умирает от сладкого томления, что растекается по его телу. Как бы не держался мужчина, волнение отчётливо видно на его лице. Юнги пытается закрыть его своим плечом, что крайне затруднительно: Чанёль выше его на целую голову. Но он ткнул его в бок, заставляя согнуться в поклоне перед спешившимися юношами. — Юнги! Здравствуй, мой дорогой кузен! — Бэкхён тепло обнимает мужчину, ярко улыбаясь. — Добро пожаловать! Как вы доехали? — Здравствуй, Бэки, — мужчина улыбается уголками губ, отвечая на объятие. — Благодарю тебя, с Божьей помощью. Граф Блуа, — Юнги почтительно склоняется перед стушевавшимся юношей. — Герцог Норфолк. Добро пожаловать, — не глядя на мужчину, отвечает Чимин. — Благодарю. Могу я справиться о вашем здоровье? — Благодарю, я здоров. Здорова ли Ваша семья, милорд? — странным голосом спрашивает юноша, словно ему неприятно говорить об этом. — Все здоровы, благодарю за беспокойство. — Юнги смотрит пристально в любимое лицо, пытаясь понять, чем вызвано недовольство. — Как Ваш сын, милорд? Надеюсь он тоже здоров? — С ним тоже всё хорошо. Но вы можете узнать у него сами, он здесь, со мной. — Хёну? — юноша смотрит на мужчину, взволнованно обхватывает пальцами тонкий кожаный пояс на талии. — Он правда здесь? — Да, — Юнги кивком головы указывает слуге привести его, тот, поклонившись, тут же уходит. — Надеюсь, вы помните моего друга, лорда Лаута, — Юнги вполоборота указывает на склонившегося в почтительно-небрежном поклоне Хосока. — Конечно, помним, мой дорогой кузен. Добро пожаловать во Францию вновь, господин Лаут. Мы давно Вас не видели. — Благодарю Вас, герцог. Я был лишён удовольствия лицезреть Вас довольно долго. Граф Блуа? Моё почтение. — Лорд Лаут, и Вам моё, — Чимин всё так же недоволен навязанным обществом, но в нетерпении от встречи со своим маленьким другом. — Вы изменились, граф. Стали ещё красивее, чем я Вас помню, — мужчина пристально смотрит на юношу, шепча комплимент низким голосом. — Сами ангелы позавидуют Вашей красоте. — Что за бестактность?! — Чимин вспыхивает мгновенно, впиваясь взглядом в рыжеволосого мужчину. — Я Вам не юная дева, чью красоту нужно восхвалять! Извольте соблюдать приличия. — Чимин? — Бэкхён смотрит обеспокоено. — Не думаю, что лорд намеревался обидеть тебя чем-то, успокойся. — Прошу прощения, граф. У меня действительно не было намерения задеть Ваши чувства, я лишь сказал правду. — Извинения приняты, — Чимин больше не обращает внимания на мужчин. Увидев направляющегося к ним юного графа, он отходит от них, направляясь навстречу мальчику. — Граф Блуа? — немного неуклюже, но крайне почтительно склоняется перед юношей семилетний мальчик — абсолютная копия своего отца: мягкие чёрные пряди волос, бледное личико с кукольными чертами, чёрные лисьи глаза, розовые губки, но столь же серьёзный взгляд, что и у старшего. — Виконт Норфолк? — грациозно склоняется Чимин. Оба смотрят друг на друга, не в силах скрыть широкой улыбки, и юноша протягивает руки. — Хёну, мальчик мой, здравствуй. — Моё почтение, Чимин, — юный граф прижимается к юноше, обхватывая крепко поперёк груди. — Я так скучал, Хёну! Не видел тебя почти год. Ты так вырос, почти взрослый мужчина. — И я скучал по Вам, Чимин, очень. Вы стали ещё красивее, чем год назад, у Вас глаза больше стали. И губы больше, и волосы как у ангела. Чимин заливисто смеётся, откидывая голову, хотя минутой ранее точно такие же слова вызвали в нём ярое негодование. — Спасибо, мой мальчик. Ты тоже будущий гроза сердец девичьих. Не будешь против, если я украду тебя у твоего отца вечером? Я угощу тебя яблоками в меду и соком шиповника. — С удовольствием граф, почту за честь. — Идём, поприветствуешь Бэкхёна, — и оба направляются к группе мужчин.*
— А твой ангелочек-то с острыми зубками, — с ухмылкой шепчет Хосок, смотря на беседующих Чимина и Хёну. — Люблю таких. Вроде посмотришь — нежный цветочек, а как тронешь — шипы до крови прокусывают руку. — Сам виноват, — безэмоционально говорит Юнги, глядя на сына и любимого, внешне никак не реагируя на замечание «твой ангелочек». Но внутри его накрывало, словно жаркой лавиной: «Неужели так заметно?». — Буду знать, — с той же ухмылкой отворачивается рыжеволосый, и его внимание привлекает другая пара, чьи тихие разговоры почти не слышны. Ладонь юноши, застывшая в руке высокого мужчины, заставляет его задумчиво нахмуриться. — А там что происходит? — Не вмешивайся, Хосок. Не стоит. Они мои друзья, так же, как и ты. — Матерь Господня, Святая Дева Мария, где я? Юнги, это всё будет на твоей совести! — Что именно? — теперь и граф усмехается. — Если меня затянет в греховные дали, и я стану рабом страсти слепой. Ты ведь не будешь против, если я поухаживаю за твоим ангелочком? — Буду. — О, Юнги! Не будь собакой на сене — ни себе, ни другим. — Забудь об этом, Хосок, — стальным голосом отрезает мужчина, заметив, как к ним направляются его сын и граф Блуа, но ответа от друга он так и не дождался — Хосок молчит. — Милорд, могу я забрать Хёну после парада? Хочу угостить его французскими лакомствами, — Чимин смотрит с лёгкой улыбкой и даже не знает, что ему разрешат абсолютно всё. — Как изволите, граф. Его сопроводят к Вам. — Я сам заберу его. Благодарю, милорд. Думаю нам пора, Бэк. Позвольте откланяться, господа. — Граф, не дождусь скорой встречи с Вами, — Хосок с ухмылкой склоняет голову перед Чимином, прекрасно понимая, что снова бесит юношу. Чимин резко разворачивается, уходя стремительно. Бэкхён смотрит извиняющимся взглядом на Юнги, уходя вслед за другом. — Нелегко тебе придётся, друг, — обращается к Юнги Хосок, не спуская взгляда с удаляющейся фигуры юноши. — Мало того, что такие чувства для него невозможны, так он ещё и лично тебя за что-то невзлюбил. — Я не собираюсь… И не думал. — Брось, Юнги. Ты сейчас хочешь меня обмануть? Да ты начинаешь дышать по-другому рядом с ним. Мужчина молчит, а Хосок смотрит на него, и говорит прямо: — Здесь одно из двух: или ты молчишь до конца своих дней, что, наверное, правильнее всего, либо говоришь о своих чувствах. Не шёпотом и тайно, а громко, во всеуслышание, да так, чтоб весь мир узнал об этом. Либо бережёшь его сердце, либо поразишь! И выбирать тебе, Юнги.*
Над шатрами, разбитыми на широком лугу перед небольшой рощей, развеваются знамёна. Юноши сразу привлекают всеобщее внимание не только молодостью и юношеской красотой, но и дворянским положением, что на голову выше всех собравшихся на турнире благородных рыцарей — графов, баронов, виконтов. Перед герцогом Анжуйским заламывают шапки, кланяются низко, приветствуя почтительно, и долго ещё смотрят вслед. — Тебя приветствуют не иначе, как правителя, — осторожно говорит юный граф, кивками отвечая на многочисленные приветствия. — Не выдумывай, обычная почтительность. А нас ждёт мой «добрый» сосед — граф Генрих Шампанский, — сарказм в голосе Бэкхёна понятен Чимину. — Терпеть его не могу, — улыбается широко юноша. — Везде и всюду трубит, что он шурин короля, как будто он наследник престола. — Вполне возможно. — Мы знаем, кто наследник, Бэки. — Да — сын Луи. Я уверен, у короля ещё появится ребёнок. — Он сам в это не верит. Адель Шампанская его третья жена, и снова бесплодная. Бэкхён, рано или поздно придётся это признать и принять решение. — Я не хочу об этом говорить. — Придётся, Бэк. Пойми — ты и Чанёль… — Нет! Замолчи сейчас же! — сквозь зубы цедит юноша, его глаза темнеют от гнева. — Никто и никогда… Ни король, ни даже Папа Римский не заставят меня отказаться от него! Только если он сам от меня откажется. — Его заставят это сделать. Он будет вынужден, Бэк. — Этого не случится. Я не позволю. Никогда, — слёзы выступают на глазах у юноши. Он отчаянно сжимает поводья, пуская волнение по крупу гнедой лошади, и сам чуть дрожит. — Хорошо, Бэки. Прости меня, и забудь. Я буду молиться чтобы этого никогда не случилось. Больше юноши не говорили об этом, хоть каждый в душе понимал, что оба правы. Чимин молчит: не место и не время говорить об этом. А сам Бэкхён не хочет даже думать. Но всё равно оба юноши знают: герцог Анжуйский, кузен бездетного короля Франции Людовика VII, — единственный близкий родственник по мужской линии, соответствующий по возрасту и положению тому, чтобы заменить правителя на престоле. Возможно, Бэкхён и подходящий, но никак не желающий этого. И любые разговоры о возможном правлении юноша пресекает сразу.*
Весь этот день Юнги задумчив: слова друга произвели на него сильное впечатление. Он метался от одного к другому, от принятия до полного отрицания, от призрачной надежды до безнадёжной попытки. Граф смотрит на светловолосую макушку юноши, едущего впереди, и сердце его замирает от красоты. Солнце играет в его волосах, нежная перламутровая капля жемчуга сверкает в левом ушке, профиль, сотворённый самой божественной рукою, — не меньше, чем само совершенство! А Чимин… Он вынужден ехать и терпеть общество Хосока, дуя божественные губы и хмуря идеальные брови. Хосок что-то рассказывает ему, гогоча во всё горло, но тот не удостаивает его ни взглядом, ни улыбкой, в то время как рыжеволосый нет-нет да посматривает на Юнги, проверяя его реакцию. Вдруг Хосок наклоняется к юноше, шепча на ушко что-то и косясь взглядом на Юнги, и лицо юноши вытягивается от возмущённого удивления. Чимин резко пришпоривает коня под собой, разворачивая его в сторону, шугая остальных всадников резким манёвром, и отъезжает к Бэкхёну. Хосок снова хохочет во всё горло, довольный своей проделкой. — Что ты ему сказал? — хмуро спрашивает Юнги, когда ирландский лорд пристроил коня рядом. — Что вы с ним очень подходите друг другу, — ярко улыбается рыжий. — Ты идиот, Хосок. — Благодарю, Ваша Светлость. Но с Вами я в этом не сравнюсь, — снова смеётся от души мужчина.*
— Бэк, я этого не выдержу! Мало мне Чёрного рыцаря, так ещё этот сумасшедший ирландец! Чанёль, как ты находишься рядом с ними всё время, не сходя с ума? — Что вы, граф? — мягким голосом (из-за присутствия любимого рядом) вопрошает мужчина. — Более искреннего и открытого человека, чем граф Райли, я ещё не встречал. Справедливость у него в крови, а благородство его достойно песен трубадуров. — Искренний? Открытый? Чанёль, похоже мы говорим с тобой о разных людях. Не поверю, что граф Райли способен хоть на какую-то сильную эмоцию. — Вы ошибаетесь, граф. Уверяю Вас — это не так, — мягко улыбается мужчина, не смея говорить о большем.*
Медные трубы оглашают высоким звоном прибытие рыцарей, и разношёрстная толпа — практически всё население пригорода, собравшееся на главной площади, — обступает единственный въезд, взрываясь восторженными криками. Вокруг развеваются знамёна с изображениями гербов дворянских домов, глашатаи выкрикивают имена благородных рыцарей, перечисляя все их достоинства и благодетели, а народ не скупится на громкие приветствия. Собрание благородных рыцарей, или попросту званый ужин, проходит в доме мэра небольшого городка Сарты. Устраивает его хозяин турнира, Генрих Шампанский — низкорослый тучный мужчина средних лет, с пышной чёрной шевелюрой и маленькими зелёными глазками под густыми бровями. Взгляд его изучающе бегает по лицам собравшихся. Он приветствует гостей весьма почтительно, но кланяется редко и лишь избранным. Когда собрались все приглашённые, Генрих даёт знак мажордому. Тот исчезает за одной из дверей, а сам мужчина объявляет громко: — Благородные господа, сеньоры! Прошу, поприветствуйте Его Величество короля Франции Людовика VII Капетинга. Все в удивлении и неожиданности тут же вскакивают с мест. — Луи здесь? — Бэкхён бросает непонимающий взгляд на друга, а сердце молодого герцога сжимается в непонятной тревоге. Король входит стремительно, воодушевлённо вглядываясь в склонённых перед ним дворян и рыцарей. Его бледное, худое лицо, лишённое бороды, со впалыми щеками и тенями под скулами, словно у больного человека, оживляют лишь глаза небесно-голубого цвета, что в данный момент полны какой-то радости. Меховая мантия (хоть на дворе лето и довольно тепло) держится на золотых цепях и плотно облегает плечи правителя, столь узкие, что сорокасемилетний мужчина кажется тонким юношей не более двадцати пяти лет. Под мантией — тёмно-зелёное плотное сукно рубахи и чёрная парчовая туника, обшитая драгоценными камнями. Густые чёрные волосы — ниже плеч, а на голове золотая тиара в виде обруча с острыми зубьями, огромными рубинами и жемчугами меж них. — Благородные господа, приветствуем всех, кто собрался на турнире доблести и силы, — жестом руки король указывает поднять головы. Но теперь собравшиеся видят, что король не один — позади него двое мужчин, что на голову выше, чем сам правитель. И если один выделяется недюжинной силой и мощью тела, что невозможно скрыть ни под какой одеждой, то второй поражает невероятной красотой. — Мы рады, что столь радостное и значительное событие будет разделено нами с братом Нашим по помазании Божьем — королём Фессалоники, маркграфом Сокджином Монферратским На этих словах вперёд вышагивает высокий красивый мужчина, от лица которого невозможно отвести взгляда. Все снова склоняются перед новым королём, а Чимин слышит совсем тихие перешёптывания и странные переглядывания. — Наше почтение благородным господам Франкии, — голос, мягкий и тихий, с лёгким германским акцентом, разносится по комнате. — Радость наша столь же велика оттого, что можем разделить с благородными господами благую весть от Отца нашего, Папы Римского и донести до вас волю его. Мужчина умолкает, глядя на Людовика, а тот продолжает: — Все мы знаем, что крестовое шествие должно было начаться в прошлом году, и велено нам было прийти на остров Сицилию, — громко заявляет король, ясными голубыми глазами осматривая всех, кто присутствует в комнате. — Однако предательство сицилийцев, продавшихся за серебро египтянам и отказавшихся предоставить свои корабли, стоило нам дорого. Мы потеряли много времени, сил, а главное — средств. Тысячи воинов-рыцарей вынуждены либо оставаться там, либо возвращаться, так и не достигнув своей цели — Святой земли. Их мечи так и не познали крови нечестивых, в чьих руках до сих пор христианская святыня — Гроб Господень! Но решение всё же есть, и его нам принёс король Сокджин. — Думаю, замысел похода более сумеет передать мой пфальцграф — барон фон Тироли, Ким Намджун. На этих словах мужчина, до этого стоявший тенью за спиной короля, делает несколько шагов вперёд. Казалось, при его невысоком дворянском титуле, он должен склониться, но кивок светловолосой головы трудно было назвать поклоном. Рыцарь, которого назвали Намджуном — высок и широк в плечах. Мощный торс обтянут кожаным, с металлическими вставками и полосами доспехом до колена. Длинные стройные ноги защищают кожаные наголенники. Поверх доспеха — короткая туника из плотного сукна, с глубокими разрезами на груди и по бокам. На узкой талии висит стальной меч. Рыцарю не положено носить оружие рядом с монархом, но почему-то каждый присутствующий в комнате понимает, что никакая сила не сможет заставить этого мужчину отдать свой меч кому бы то ни было. Лицо его, скуластое, с узким прищуром глаз, так же лишено бороды. Загорелая под походным солнцем кожа — гладкая и ровная, полные губы упрямо поджаты, а ровные брови сведены на переносице в хмуром взгляде. Чимин смотрит на рыцаря, останавливает взгляд на его светлых волосах цвета белого льна. Чуть более длинные пряди на лбу и макушке живописно обрамляют суровое лицо, так что юноша невольно засматривается на мужественные черты германца и в тот же момент чувствует на себе прожигающий взгляд, заставивший осмотреться. Наткнувшись на чёрный огонь глаз графа Норфолка, Чимин вздрагивает. Он не понимает, что это, но Бэкхён знает— это ревность, и взглядом просит Юнги успокоиться. — Почтение господам Франкии и Британии. От голоса мужчины — глубокого, хриплого, и в то же время, обволакивающего — у юноши мурашки идут по коже. Глядя на германского рыцаря, он задается вопросом: умышленно ли тот пропустил «моё почтение». — Новый путь в Святые Земли будет пролегать через территории Фландрии, затем — по германским землям к домену моего короля Сокджина Монферратского. Пилигримы должны прибыть через южные территории Фессалоники к Венеции, где нам будут предоставлены корабли для дальнейшего похода. Дож Венеции, Энрико Дандоло, принял крест от Папы Римского. Правитель Венецианских земель обязался перевести тридцать тысяч рыцарей. С божьей помощью и с благословения Папы мы доберёмся до Иерусалима, огнём и мечом освободим Святую Землю из рук нечестивых сельджуков. Присутствующие в большинстве своём согласно кивают, предвосхищающие победу улыбки озаряются на лицах мужчин. Но Генрих Шампанский вставляет реплику: — Сколько он потребовал? Взгляды вновь устремлены на Намджуна, у которого ни один мускул не дрогнул на лице. Глаза, устремлённые на графа, заполыхали недобрым огнём, но мужчина ответил прямо: — Восемьдесят пять тысяч марок… Или двадцать тонн серебром. — Эта сумма наберётся, когда к походу присоединятся граф Тибо III Шампанский и граф Людовик де Блуа, — спокойно добавляет король Франции, всем своим видом показывая, что поддерживает решение Папы Римского. — Да будет всем известно: Мы и брат Наш монарший Сокджин одобряем сей поход, выдвигая своих рыцарей и отдавая часть имущества в помощь. Призываем каждого, кто присутствует здесь, принять крест от Папы и идти карающим мечом на сельджуков. Да будет так! Короля поддерживают громогласными речами и призывами, тут же подкрепляя их звоном пузатых кубков с отменным вином. Столы наполняются дымящимися блюдами: жареными поросятами, фаршированными голубями, маринованной олениной. Едва чаши наполняются по второму кругу, монаршие правители покидают пирующих господ, а вслед за королями исчезает и беловолосый рыцарь. — Что скажешь, Юнги? Примут ли французские рыцари крест Папы? — Бэкхён присел рядом с кузеном, заставив сесть и Чимина. — Повеления короля подлежат сомнениям? Здесь уж точно приняли решение. — Время первых крестовых походов прошло, Юнги. Теперь любой дворянин трижды подумает, прежде чем принять крест. Здесь каждый у себя пусть небольшой, но правитель. Терять удобство и некую защищённость не хочет никто, а покидать родных и любимых ради призрачной надежды найти Царствие Небесное на земле, думаю, по крайней мере глупо, — Бэкхён говорит всё это, дрожа внутри от страха: он боится, что Юнги уйдёт в поход, а вслед за ним и Чанёль, как его вассал. — Всё больше рыцари предпочитают умирать в своей мягкой постели, чем на поле боя, — после некоторых секунд молчания говорит Юнги. — Время доблестных рыцарей проходит, и на смену им приходят торгаши и банкиры. Даже за путь к Гробу Господня приходится платить. И немало. Можем ли мы сказать, что этот поход будет за веру, а не за очередную наживу? Я в это давно уже не верю, так что вряд ли этот поход для меня, Бэк, — едва заметно улыбается мужчина, видя, как облегчённо выдыхает юноша. Но Бэкхён тут же замирает, когда над его ухом склоняется мажордом, приглашая присоединиться к королю Франции. — Я оставлю вас. Юнги, присмотри за графом Блуа. — За мной не надо приглядывать! — пытается возмутиться юноша. — Если меня задержат, проводи его, пожалуйста, до лагеря, а Чанёль пусть подождёт меня. — И провожать меня не надо, — снова бурчит Чимин недовольно, но затихает, когда Бэкхён скрывается за дверью. Юнги замечает, каким взглядом провожает Генрих Шампанский Бэкхёна, словно пытается глазами и дальше пройти с ним на явно тайный разговор с королём. — Граф, как долго вы пробудете в Анжу? — Чимин первым заговаривает с мужчиной. — Две недели. Потом есть некоторые дела в Нормандии. Я должен встретиться со своим дядей, а после — через Ла-Манш. — Будет ли возможным забрать Хёну на несколько дней в Блуа? Моя сестра скучает по нему. — Непременно, на сколько пожелаете. — Благодарю. Вот и всё, больше они не могут произнести друг другу ни слова, хотя каждому хочется сказать многое. Чимин и сам не понимает природы своего страха перед графом. Он помнит, как впервые увидел Чёрного рыцаря — именно так называли графа Райли на его родине, в туманной Британии. Тогда тоже было лето — цветущее, яркое, ароматное в буйстве цветов роскошного сада Анжу. Чимину было пятнадцать, и в его юном, наивном сердце было столько тепла и любви для близких. Когда Юнги предстал перед ним — высокий и крепкий, в чёрных кожаных доспехах, сжимающий рукоять меча сильной жилистой рукой, и голосом, пробирающим до мурашек, сказал: «Герцог Норфолк, Мин Юнги. К Вашим услугам», — сердце мальчика забилось так сильно, подступая к горлу, а руки задрожали в неловком поклоне, что юношеский голос стал ещё тоньше: «Пак Чимин, граф Блуа. Моё почтение, милорд Норфолк». С тех пор каждый раз, когда Чимин встречал мужчину в Анжу, сердце начинало заходиться в бешеном танце, и ладони позорно потели от волнения. Ничем, кроме как страхом перед графом, эти чувства юноша объяснить не мог. Когда граф Райли привёз с собой своего пятилетнего сына во Францию, представив его своим наследником, Чимин удивился, почему он без матери ребёнка, законной жены. Но когда восемнадцатилетний юноша узнал, что та казнена через отсечение головы, а приказ отдал никто иной, как сам герцог, ужас и ненависть овладели сердцем юного графа. С тех пор он старался не смотреть в глаза мужчине, ибо испытывал к нему ещё больший страх и отчуждение. Юнги всегда был холоден, немногословен и больше смотрел, чем говорил. Его взгляд, чёрный, тягучий, порой огненный, отдавал какой-то странной тоской, словно мужчина мучился переживаниями. Чимин порой злорадствовал, что это были угрызения совести. Но, видимо, он ошибался, ибо граф Райли ни разу не упоминал в речах имени покойной жены и, скорее всего, заставлял делать то же самое своего сына, который никогда не вспоминал о матери. В отличие от самого мужчины, с сыном графа Чимин сдружился легко и сразу. Хёну карапузом сидел у него на коленях, играя его длинными волосами и серёжкой в правом ухе, которую всё норовил сорвать, больно подёргивая. Тогда Чимин попросил разрешения у графа Норфолка проткнуть мочку ушка ребёнка и подарить ему свою серёжку. Граф не отказал. С тех пор Хёну щеголяет с жемчужной серьгой в правом ухе, такой же как и у Чимина, и очень этим доволен. Хёну… Столько тепла этот мальчуган вызывает в сердце юноши, в отличии от его отца. Каждая встреча с юным виконтом Райли становится незабываемо весёлой, словно Хёну — его любимый младший братик, которого у самого Чимина никогда не было, ведь у родителей он — единственный сын. Чимин торопился на встречу с Хёну, поэтому тихо попросил графа покинуть вместе с ним пир благородных рыцарей. Юнги незамедлительно соглашается. И в этот момент юноша понимает, что граф никогда и ни в чём ему не отказывал, ни в одной его просьбе или желании. Он смотрит на мужчину, удивлённый этой внезапной мыслью — что там Бэкхён говорил об улыбке? — и улыбается ему ярко и искренне, отчего ясные глаза юноши превращаются в тёмные щёлочки. — Благодарю, граф. Поражённый мужчина еле отмирает, чувствуя, как сердце упало куда-то в ноги. Голова его закружилась от шальной мысли поцеловать эту улыбку прямо здесь и сейчас. Из пересохшего горла не издаётся ни звука, хоть мужчина и пытается что-то промямлить в ответ. Но быстро отвернувшийся юноша спас положение, и Юнги ничего не оставалось, кроме как идти вслед за ним.*
— Умоляю, Луи, не делай этого… Не поступай так со мной! — медовые глаза залиты слезами, что готовы сорваться и хлынуть по щекам, пухлые губы дрожат от волнения и страха. — Прошу тебя. — Возлюбленный брат мой… — Хватит этих церемониальных речей! Я к тебе как к единственному брату обращаюсь! — Вот именно, Бэк, ты — мой единственный брат! Мой наследник. — Нет! Умоляю, только не я! Объяви наследником нашего троюродного дядю или одного из его сыновей. — Чтобы отпрыск Плантагенетов царствовал на французских землях?! Этому не бывать! — тихий голос короля не гремит на весь дом, не отскакивает от стен, а лишь обречённо констатирует. Тот факт, что династия Капетингов может оборваться, горечью разливается в его сердце. — Или предлагаешь отдать всё Генриху, что и так ждёт моей кончины? — Шампанский будет лучшим правителем, чем я! Я не хочу! — Бэк, посмотри на меня, — голосом, полным тоски, просит монарх. — Малый королевский совет одобрил моё решение… Я внёс твое имя в завещание, как нового правителя Франции, Аквитании, Гасконии и Пуатье. — Нет! — молодой герцог не может сдержать слёзы. — Ты убиваешь меня, Луи. — Это не всё, брат мой. Прости меня за это… Бэкхён застывает в страхе оттого, что именно скажет король, глядя ему прямо в лицо. — Осенью ты обвенчаешься с Элеонор Прованской, дочерью графа Шарля Прованского. После твоего воцарения Прованс войдёт в состав территории Франции. Венчание пройдёт в Париже, а на помолвке я объявлю тебя дофином. — Я не соглашусь! Никогда! — шипит юноша, стирая злые слёзы с лица. Король снова вздыхает горестно, отводя взгляд. — Твой возлюбленный отбудет вместе с крестоносцами в свите короля Монферратского… — Нет! Нет! — крик юноши словно вопль гнева и отчаяния. Но вдруг он вспоминает что-то, и лицо его светится внезапной надеждой. — Чанёль — вассал британского лорда, он не подчиняется твоей протекции. — Наш добрый друг, герцог Норфолк, не откажет просьбе французского монарха. — Не смей! Иначе… — Так не заставляй меня этого делать, Бэк, — король смотрит всё так же обречённо, ни разу не нахмурившись, не вскочив в гневе на своего кузена с кресла, пока сам герцог мечется по тесной тёмной комнате, как зверь в ловушке. — Решение будет объявлено через два месяца, мой возлюбленный брат. К этому времени либо ты примешь мой выбор, либо… он уедет пилигримом. Я жду твоего решения, Бэк. Не смею тебя больше задерживать. Как Бэкхён уходил из дома где шла шумная пирушка, а благородные рыцари давно перестали быть таковыми от количества выпитого вина, Бэкхён не помнит. Земля уходила из-под ног, мир кружился в урагане отчаяния и гнева, пока руки любимого не подхватили его, прижимая к крепкой груди.*
Чанёль ждал с небольшим отрядом, который оставил Юнги, и увидев в свете факелов, каким потерянным выходит из дома его любимый, мужчина был уверен: его ангел снова страдает из-за него. Сердце болезненно сжалось. И сейчас, пряча юношу в объятиях, прикрывая своим плащом, он думает, что возвращение во Францию было плохим решением. Но иначе Чанёль не мог — тоска съедала его живьём, и не его одного — не согласись он приехать, граф Райли притащил бы его силой. — Бэкхён, любовь моя, — голос мужчины возвращает к жизни, слова любви тихим шёпотом касаются слуха юноши. — Чанёль, уедем отсюда, — юноша жмётся сильнее, губами касаясь обнажённой шеи, получая в награду судорожный выдох возлюбленного. То, что они вместе сели в седло, прижимаясь друг к другу, не вызвало ни у кого удивления: люди графа Райли умеют держать язык за зубами. Но молодой герцог и не собирается скрывать свою любовь. С первого дня, как он встретил Чанёля, Бэкхён не мог прятать улыбку и нежность в глазах и признался в любви уже через две недели после знакомства. Мужчина везёт его в шатёр, где их ждёт полная кадка горячей воды с ароматными травами — так любит его ангел. Он утрёт его слёзы, зацелует мягкие щёки, засыплет его признаниями в самых нежных чувствах, а после — залюбит, выместив всю тоску и трепет. — Бэки, ангел мой, ты не хочешь рассказать мне, что случилось? — шепчет мужчина, мягко касаясь золотистых волос. — Нет, не хочу, — так горько прозвучало из его уст, что сердце мужчины сжимается. — Скажу лишь, что я никогда тебя не потеряю… Никогда! Чего бы мне это не стоило. — Не потеряешь, мой милый, я этого не допущу, — целует он волосы любимого, всё так же прикрывая его тёмным плащом. Ночь укрывает их, заглушая тихий шёпот пением цикад, мерным стуком копыт и хриплым фырканьем лошадей. Застыть бы так в вечности: когда кроме любимого сердца — единственного, кто даёт жизнь твоему собственному, — нет никого рядом. Обнимать бы его, губами чувствуя, как бьётся тонкая жилка на шее, и умирать в его руках от страсти. Наконец они одни. Ароматная вода обволакивает их, расслабляя тела, освобождая умы от тревожных дум. Бэкхён откидывается на грудь мужчины, уместившегося за его спиной. Чанёль нежно массирует его тело. Юноша облегчённо выдыхает, полностью отдаваясь рукам любимого. — Как же я тосковал по тебе, Чанёль. Этого не выразить ничем. Я не хочу, не смогу расстаться с тобой. Останься со мной, любимый, не покидай меня больше, — тихо шепчет юноша, обнимая руки мужчины. — Больше нет опасности нашей любви, и ничто нам не угрожает. — Твоя матушка и сестры… Я помню угрозу герцогини отослать тебя в Шато. — Это было до моего вступления в наследство. Теперь никто надо мной не властен… Кроме короля. Останься, Чанёль, — Бэкхён мягко оборачивается к мужчине, волнуя воду вокруг себя, обхватывая любимое лицо ладонями. — Будь со мной. — Останусь, — сразу соглашается мужчина, улыбаясь счастливо. — Я хочу этого не меньше, чем ты, мой ангел. А больше юноше и не надо. Он лбом прижимается ко лбу любимого, улыбкой освещая лицо, в котором борются счастье и боль. Губы сливаются в поцелуе, нежность разжигает огонь в них, что проносится по всему телу Прикосновения становятся жадными, требовательными, страстными. — Возьми меня, любимый. Сейчас. Мою тоску по тебе утолят только твои поцелуи и ласки, — шёпот растекается мурашками по влажной коже, кружит голову; оба сходят с ума от голода страсти. — Не было ни одной ночи, чтоб я не вспоминал тебя, ни одного дня, чтоб не тосковал по тебе. Вода шумно стекает с них, сияющими каплями отражая пламя свечей, когда мужчина поднимает юношу на руки, целуя неустанно, сжимая крепко. Он мягко опускает его на перину, а после закрывает за собой лёгкую ткань балдахина, отгораживая их любовь от всего мира. Крепкие бёдра прижимаются требовательно, дают юноше под собой почувствовать силу желания; длинные пальцы мягки, но настойчивы, жадно распирая вход нутра. Бэкхён не жалуется, лишь раздвигает колени шире, выгибается навстречу, стонет несдержанно, дрожа всем телом. Любовь мужчины не может быть нежной, ибо под ним не хрупкая девица. Да и Чанёль знает: его ангел любит силу, когда пальцы сжимают до побеления, когда толчки до горла и хрип из лёгких каждый судорожный раз. Крик юноши высок и сладостен, ибо так хорошо и больно одновременно, что просто разрывает: нутро — от размера, сердце — от любви. Понадобились долгие секунды, чтобы Бэкен успокоился, дав волю слезам, и полностью расслабился в руках своего мужчины, тихо вскрикивая от каждого толчка. Эйфория накрывает обоих почти сразу, ибо воздержание заставило их вспыхнуть, как искры, и столь же стремительно утихнуть. Но оба знают: их ночь будет долгой, и они сполна насладятся нежностью и лаской. Ленивые поцелуи покрывают лицо юноши, а пальцы крепко переплетаются меж собой. — Я люблю тебя, Чанёль, мой храбрый рыцарь, — юноша улыбается нежно, когда пальцы мужчины мягко убирают влажные пряди со лба, а губы припадают к светлой коже. — Никогда не забуду, как я им стал, — хрипло смеётся мужчина, щекой прижимаясь к щеке любимого. — О, боже! Этого точно никогда не забыть, Чанёль. Я столько не плакал с младенчества! И, если бы не Юнги, я бы, наверное, ослеп от слёз и умер от горя. — Забудь об этом и не вспоминай. — Невозможно, любимый, — Бэкхён жмётся так судорожно, словно мужчина рядом может исчезнуть. — Никогда не забуду меча, занесённого над твоей головой. — Им же меня и посвятили в рыцари, — снова широко улыбается Чанёль. — Мне вовек не отблагодарить Юнги за твоё спасение. Когда покойный отец узнал о тебе… о нас и в гневе приказал тебя казнить, а я в слезах ползал и умолял его о пощаде, Юнги… Он просто посвятил тебя в рыцари! Прямо посреди площади, на глазах у ошарашенной толпы и изумлённого отца, сделал тебя своим вассалом, а потом увёз с собой. — Я помню, каких сил мне стоило пережить тогда разлуку с тобой, мой ангел. Как мечтал о тебе, о встрече с тобой, о твоём поцелуе. — Я счастлив оттого, что это будущее у нас с тобой есть, Чанёль, — нежно шепчет юноша, мягко целуя щеку мужчины. — Но больно оттого, что у нашего покровителя нет этой надежды, и мы ничем не можем ему помочь. Его любовь к Чимину так глубока и безнадёжна. — Знаешь, мне кажется, что Юнги всё же решится, — приподнимаясь на согнутый локоть, не переставая ласкать юношу, тихо шепчет Чанёль. — Что-то мне подсказывает: он больше не выдержит. И он ревнует его страшно. — Это я тоже заметил, — тихо смеётся Бэкхён, утыкаясь носом в изгиб шеи любимого. — Я тоже… — затихает юноша, не договорив. — Что? — пытливо смотрит мужчина, притягивая к себе юношу за подбородок, но тот прячет взгляд. — Что «тоже», ангел мой? — Ревную, — отчаянно выдыхает Бэкхён, всё ещё не глядя на мужчину, — безумно ревную. Ты далеко от меня, а тебя окружают красивые девушки и… — Бэки, любовь моя, посмотри на меня. Кто кого должен ревновать: мой нежный и прекрасный мальчик, обожаемый и любимый всеми герцог, или я — бывший оруженосец, рыцарь без роду и племени? — Не говори так, прошу. — Только ты один в моём сердце, мой ангел. Ты — единственный, у чьих ног я готов лежать пылью. Моя душа и моя жизнь принадлежат лишь тебе одному, любовь моя. Медовые глаза загораются в сумраке шатра, губы распахиваются выдыхая прерывисто: — Правда? Ему отвечают страстным поцелуем, обнимая сильно, прижимая к перине требовательно, доказывая «правду» самыми трепетными и нежными действиями.*
— Смотри какой красивый кусок, Хёну. Наверное, очень вкусный, — граф кладёт на серебряное блюдо перед мальчиком очередную порцию сушёных яблок в меду с теплым творожным пирогом, а на скатерти, прямо на полу, лежат сладкие фрукты и ржаные коржи. — Очень вкусный, но я скоро лопну, — хохочет мальчик, всё равно закидывая в рот кусок пирога. Чимин и сам широко улыбается, смотря с любовью на своего маленького друга. Уже почти час они беседуют и вкушают сладости, приготовленные поваром графа специально для юного гостя. — Я отвезу тебя в Блуа. Как ты на это смотришь, Хёну? Твой отец дал разрешение. — С удовольствием, Чимин. Я давно хочу увидеть Ваших родных — графиню и сестрицу Сабин, — почтительно кивает мальчик, благодаря за приглашение. — Мы проведём там несколько дней. Не будешь скучать по родным? — Я уже по ним скучаю: по бабушке, по тёткам моим, и даже по отцу, — широко улыбается Хёну, обнажая крохотные зубки с дёснами, да так, что Чимин засматривается. «Интересно, у его отца тоже улыбка такая же… красивая?» — эта мысль заставляет вздрогнуть юношу, будто он пожелал чего-то запретного, невозможного. — Но, я мужчина, — продолжает юный граф. — Я не должен проявлять слабости и несдержанности, а должен быть сильным и держать свои чувства в себе. — Этому тебя отец учит? — с усмешкой спрашивает Чимин, почему-то уверенный в ответе мальчика. — Да, — гордо отвечает Хёну, вздёрнув голову, но всё так же жуя яблоко, что немного комично, и Чимин снова не может сдержать улыбки. — Мой отец всему меня учит. Я виконт! А вырасту — стану графом! — О, конечно милорд, непременно. А по мне тоже скучаешь в своей далёкой Британии? — Скучаю, Чимин, очень. — А по маме ты скучаешь? — после некоторого молчания, осторожно спрашивает юноша, исподлобья наблюдая за реакцией мальчика. Этот вопрос мучит его давно, и не из праздного любопытства, а из-за беспокойства за юного друга. Как он пережил смерть матери? — Конечно, скучаю, — спокойно говорит мальчик, не отворачивая взгляда чёрных глаз. — Но это пройдёт. — Ты… ты не хочешь помнить о ней? — немного удивлённо спрашивает Чимин, неприятно поражённый тем, что, скорее всего, Хёну запрещают вспоминать родную мать. — Хочу, но понимаю, что с возрастом я забуду о ней. Я уже забываю её. — Какой ты её помнишь? — Красивой. У неё были длинные чёрные волосы, красные губы, синие глаза. Она любила мех и золото. У неё было много-много украшений, но она всегда хотела ещё. Наверное, поэтому матушка отравила моего деда и моего старшего дядю, и чуть-чуть отца. — Что? — Чимин шокировано смотрит на мальчика. — Как отравила? Кто тебе это сказал? — Она сама. Отец разрешил попрощаться с ней перед казнью, она мне и рассказала. — Зачем она это сделала? Боже, Хёну, мальчик мой, как ты всё это пережил? — Я не помню. Но мама сказала, что я должен был стать единственным лордом Норфолком. — Как это?! Твой отец жив, Хёну. — Потому что папа выпил очень мало. Мама говорила, что ей жаль, что кубок опрокинулся, и она не смогла убить всех. — О, всемогущий Боже, что ты говоришь, мальчик мой? Как могла твоя мама на смертном одре говорить такое? Ребёнок лишь пожимает плечами, не зная ответа, а Чимин ошарашено умолкает. И одновременно с шоком юношу накрывает чувство стыда за то, что был так несправедлив по отношению к Юнги, обвиняя его в жестокости и бесчувственности. Однако, Чимин понимает, что всей правды он ещё не знает, а Бэкхён ему ничего не рассказывает. И не просто не рассказывает, а утаивает! Ведь юноша сам спрашивал, просил узнать правду, но друг почему-то молчал — и это тоже было крайне непонятно. Чимин тут же сам себе поклялся выпытать из друга всю историю. Он даже пошёл бы к нему прямо сейчас, не знай, чем занят в этот момент его друг, — прости Господи! — но решил ждать до утра. — Хёну, прости меня, я не хотел, чтобы ты вспоминал всё это. Тебе, наверное, было больно. Я больше не буду говорить об этом. — Вам не за что просить прощения, Чимин. Я должен всё это помнить, чтобы в будущем не допускать таких ошибок. — Этому тебя тоже отец учит? — со слабой улыбкой спрашивает юноша, прекрасно зная, что услышит в ответ. — Да. Отец учит меня многому. — У тебя замечательный папа, Хёну. Слушайся его, — ласкового треплет тёмные волосы мальчика юноша. — А ещё отец говорит, что когда я полюблю человека — никогда не делать так, как он. — Что? — Чимин снова удивлен до глубины души. — Как это? — Я ещё не знаю, но он сказал, что любовь — это единственное, что нельзя скрывать в себе. Сказал, что это самое прекрасное, что может случиться с человеком. Мин Юнги романтик? Граф Норфолк… влюблён? Мужчина, от взгляда которого можно вмиг замёрзнуть, хранит в сердце тёплое чувство к кому-то? Несомненно, этот вечер стал для юноши вечером потрясений и открытий. Это заставило его иначе взглянуть на графа Райли. Вошедший в шатёр слуга с поклоном сообщает, что граф Райли, о котором прямо сейчас думает юноша, ждёт у входа. — Пригласите немедля. Чимин вскакивает, отряхивая короткие полы туники, поспешно разглаживая складки брюк, проводя ладонями по волосам, и ловит себя на мысли, что он прихорашивается для гостя. Мотнув головой и устрашившись собственных мыслей, Чимин выпрямляется. Сердце бьётся бешено при виде бледного лица и чёрных глаз, пухлые губы распахиваются в странном выдохе, когда мужчина предстаёт перед ним. Юноша и под пытками не сможет объяснить, почему так реагирует на Юнги. — Моё почтение, граф. Надеюсь, мой сын не слишком Вас утомил? Чимин, справившись с мурашками и хлопнув ресницами пару раз, всё же отвечает: — Нисколько. Уверяю Вас, общество юного графа весьма приятно для меня. Надеюсь, как и ему. — Более, чем приятно! Я счастлив находиться рядом с Вами, граф Блуа, — улыбающийся мальчик склоняется перед юношей, и Чимин тихо смеётся, обхватывая руку ребенка, продолжая с улыбкой смотреть на Юнги. Если бы он только знал, какую бурю поднял в сердце мужчины своей улыбкой, смехом, одним видом сияющих голубых глаз, Чимин был бы поражён этим открытием. Как и тем, что все его догадки верны: граф Райли действительно влюблён… Нет, не просто влюблён, а бесконечно и безнадёжно любит! Чимин впервые смотрит на мужчину так открыто, а не настороженно, улыбаясь ему и губами, и дивными глазами. Слова сами собой слетают с уст: — Граф Райли… Юнги. Я… Если позволите, я хотел бы и Вас пригласить в поместье Блуа. Вместе с Хёну, — но видя, как каменеет лицо мужчины, как загораются чёрные глаза странным огнём, он теряется, решив, что поспешил с приглашением. — Если хотите, конечно. Я не настаиваю. — С удовольствием. Почту за честь. Я… рад приглашению. Да. Я приеду. Непременно. — Я рад, — вновь улыбается юноша, всё так же смотря на Юнги, и понимает, что глаз не может оторвать от его лица. — Мы могли бы узнать друг друга получше, граф. Признаться, за все годы нашего знакомства, я так и не смог, как Бэк или Чанёль, стать Вам близким другом. Но я бы очень хотел. «Хотел»? «Близким другом»? Что он говорит? Святая Дева, им овладели бесы, не иначе! Улыбаться и смотреть в глаза человеку, что с первых дней внушал лишь страх и волнение! Ты ли это, Пак Чимин?!*
Юнги не помнит, как возвращался от шатра графа Блуа, не чувствуя земли под ногами, оглохнувший от бешеного стука сердца, не видя перед собой ничего, кроме льдисто-голубых глаз и улыбки, ради которой готов умереть. — Отец? Мне кажется, вы поступили с графом Блуа крайне странно. — Ч-что? Что странно? Почему? — мужчина непонимающе смотрит на сына. В свете факелов в руках сопровождавших их слуг он видит улыбку на лице мальчика. — Вы поцеловали ему руку, отец. Губы вмиг обжигает огнём от этого воспоминания. Он действительно обхватил протянутую руку любимого, склонился под непонимающим взглядом голубых глаз и припал к нежной коже пылким поцелуем, умирая и возрождаясь сотню раз за эти секунды. А после убежал, как мальчишка, не смея поднять глаз, не видя, как побледнел и сразу же покраснел ярким румянцем прекрасный юноша. Юнги падает на соломенный тюфяк, покрытый суконным покрывалом, с громким вздохом, в котором и облегчение, и безнадёжность одновременно, закрывает лицо ладонями. Его распирает, никогда ещё не было так трудно скрывать свои чувства — он на грани! Сердце не желает успокаиваться, гремя на весь мир, что оно любит! Мужчина и сам готов кричать об этом, но… — Видимо, ты всё же принял решение, — голос Хосока в темноте заставляет оборвать мысли и убрать руки с лица. — Я всё ещё не знаю, мой друг. Не знаю, — хриплым голосом отзывается мужчина. — Всё ты знаешь, Юнги. Просто помни — если ты не решишься, его увезу я. Или тот германский рыцарь, или девица какая, что захочет его в мужья. — Этому не бывать! — Ну вот и славно…*
Свеча горит совсем тонко, а вокруг — плотная темнота. Но мужчине, что сидит на самом краю узкой кровати, много и не надо — только пламя этой свечи и… огонь Его глаз. Как же далеко они от родных земель, оба. Он бы сам никогда не смог покинуть той затхлой башни, что его мачеха гордо называла родовым замком, если бы не он — рыцарь, взглянувший на него, как никто и никогда не смотрел, мужчина, что ради него нарушил клятву, пошёл на предательство, — его мужчина! Да только рыцарь никогда не перейдёт границ дозволенного. Сокджин — его король, а он — слуга. «Король», — усмехается про себя мужчина, глядя на одинокое пламя свечи. Он понимает, что это — всего лишь пустое слово: нет у него королевства и не было никогда. Лишь призрачная земля, именуемая Монферратия. Только его рыцарь свято верит, что он король, наместник Бога, помазанник во власти, и поклоняется ему, наверное, даже больше, чем Святому Отцу. — Мой король, — за спиной голос, любимый до скрипа в сердце, до мурашек по коже. Мужчина подходит медленно, тихо. Только влюблённое сердце жадно улавливает каждый вздох с чувственных губ, каждый скрип под ногами рыцаря, чувствует лёгкое колыхание воздуха вокруг него, чувствует биение его сердца. — Всего ли Вам достаточно, мой король? Всем ли вы довольны? — одной свечи мало, чтобы осветить столь мужественное лицо, но Сокджину знакома каждая черта, потому как приходит ему во снах и мечтах. — Всё хорошо, я всем доволен, Намджун. Благодаря тебе мои покои лучше, чем у самого Людовика Французского, — мягко улыбается мужчина, глядя на рыцаря снизу вверх. Намджун опускается перед ним на одно колено, но даже так он возвышается над королём. Он тянется чуть ближе, смотря на самое красивое лицо в мире, в тысячный раз понимая: Бог не на небе, Бог сейчас перед ним — это его личное божество, тот, кому он поклоняется с той самой минуты, как увидел. Эти глаза — нет в мире ничего, что могло бы сравниться с цветом этих глубоких, больших и самых нежных глаз. Может, только невероятный цвет вина из белого винограда, что зреет долгие годы в темноте и именуется мягким и сладким словом «коньяк». Губы — ни один цветок мира не сравнится с этим бутоном лепестков! Может, только горная роза — алый багульник, которую он видел лишь раз в жизни, на снежных вершинах Альп. — Вы, мой король, достойны самого лучшего, что есть на земле. И мир будет лежать у Ваших ног. Слишком громкие слова, слишком восторженные, но Сокджин слышит их каждый день с тех пор, как его верный рыцарь с ним, и начинает в них верить. Улыбка освещает его, мягкими тенями расплываясь по лицу от пламени свечи. Губы распахиваются смущённым коротким смехом: — Не надо мира. — «Только тебя!» — Я поклялся, и свою клятву выполню. Ваше королевство будет от моря до моря, от пустыни до гор. Никто не сравнится с Вами, мой конунг. Улыбка гаснет, а глаза испуганно прячутся за ресницами. Пухлые губы, что расплывались в тихой радости, теперь боязливо поджимаются. — Мне страшно, Намджун. Страшно, что ничего не получится, что я могу потерять большее, чем обрету. — «Я боюсь потерять тебя, любимый!» — Всё получится, мой король. — Ведь мы же не просто людей обманываем, мы пытаемся обмануть Бога! Не человеческое, так божье наказание неминуемо. — Люди сами хотят быть обманутыми, мы просто даём им это. И каждый в конце получит, что и хотел, так же как и мы. А Бог… Я в него давно уже не верю. У меня теперь другой бог — мой бог. — Это богохульство, — сердце короля трепещет, и улыбка снова появляется на прекрасном лице. — Нет. Это истина, — мужчина смотрит прямо в глаза, словно пытается навеки запечатлеть это лицо под веками, хотя и без того до конца дней оно будет высечено на его сердце. — Доброй ночи, мой король. Отдыхайте, и ни о чём, никогда, нигде… не волнуйтесь. Сокджин протягивает руку, великодушно разрешая поцеловать свой перст — влюблённый желает поцелуя и получает то, чего хочет. Длинные тонкие пальцы комкают белое покрывало от чувства неги, накрывающей с головой, когда губы рыцаря касаются нежной кожи самым трепетным и бережным поцелуем. Сокджин уверен: Намджун слышит, как бьётся его сердце — это невозможно скрыть! «Останься со мной!» «Не уходи, любимый!» «Будь моим!» — Доброй ночи, Намджун… Неслышной тенью мужчина покидает комнату. Свеча гаснет от горького выдоха, полного обречённой тоски. Темнота накрывает всё вокруг, и лишь сияние нежных глаз, в которых теплится надежда, что, может быть… всё и получится. И впервые в жизни перед сном мужчина молится не Богу — он молится своему рыцарю. Теперь и у него есть свой личный, любимый Бог!
