Господин моего сердца

       Дамаск. Айюбидское царство. 1203 год       Чимин думал, что от волнения и тревоги не заснёт этой ночью в богатых покоях дворца, но, к своему удивлению, уснул крепким сном младенца и проспал без сновидений до утра. Противный перезвон колокольчиков будит его — слуга теребит за плечо, жестами показывая следовать за ним.       Через тенистую мраморную террасу ведёт мощёная дорожка к павильону, где падишах восседает на шёлковых подушках. Чимин замечает ещё нескольких слуг, держащих подносы с маслами и тонкими одеждами. Все замерли в ожидании. — Вчера, верно, ты был напуган, — начинает Тэхён мягко. — Не нужно бояться. Здесь ты мой гость. — А все купленные на рынке рабы удостаиваются такой чести, повелитель?       Вопрос прозвучал бестактно, но Чимин не может удержаться, чтобы не съязвить. — Нет. Только такие красивые и милые юноши, как ты, — тихо смеётся падишах. — Милые?! — озадаченно спрашивает Чимин, не зная, как на это реагировать. — Ваш телохранитель думает совсем иначе. Этот противный Гела… — Самый верный и преданный друг на земле, — не даёт договорить юноше падишах, заканчивая за него. — Поверь, его грубость и настороженность продиктованы заботой обо мне и моей безопасности. Вы подружитесь, вот увидишь.       Чимин думает о том, как странно и стремительно всё складывается. Вчера он стоял на рынке рабов полуобнажённым товаром, за который требовали золото, а сейчас он в великолепном дворце с самим правителем этого сказочного государства. Что за игры судьбы, что за неожиданные повороты? И просто так ли он здесь оказался? Граф смотрит на молодого падишаха. Он чувствует его доброе сердце и чуткую натуру: не может столь красивый человек быть жестоким. Тэхён добр к нему, а Чимин лишь огрызается и шипит на его доброту. Юноша прячет виноватый взгляд, смягчает и голос, и сердце. — У меня тоже есть друг. Самый лучший, любящий и понимающий. — И где же он? Остался во Франкии? — Тэхён подсаживается ближе, смотря в лицо юноше. — Я потерял его во время шторма, — сникает Чимин, безвольно опуская плечи. — Мой корабль разбило о скалы, а он… не смог вернуться за мной. И я очень боюсь, что мой прекрасный друг думает, что я мёртв. Но ещё больше боюсь того, что он винит себя в этом. Бэкхён не заслуживает страданий! — Так зовут твоего друга? — Да, Бён Бэкхён, герцог Анжуйский, мой лучший друг. — Это из-за него ты стремишься попасть в Константинополь? — Да.       И Чимин совсем не врёт, просто не договаривает, но падишах почему-то пристально смотрит на него. — У тебя такие глаза… словно замёрзшее небо. Таких глаз я не видел ни у кого. И мне всё больше кажется, что ты здесь по воле Всевышнего. Ты тот, кого я так долго искал.       Чимин отступает назад, чуть бледнея, с грохочущим сердцем и тревогой в глазах. — Не бойся меня. И это не то, о чём ты думаешь, — Тэхён улыбается мягко, стоя перед ним восхитительной живой статуей с каштановыми кудрями до плеч и сияющими изумрудным светом глазами. — Наслаждайся гостеприимством. Тобой займутся мои слуги. Хочу видеть тебя сегодня за вечерней трапезой.       Чимин кивает судорожно, и смущённый румянец появляется на скулах. Он неотрывно следит за уходящим падишахом, пока не замечает ухмыляющегося Гелу, стоящего всё это время у входа. Злость накатывает по новой на этого дерзкого юношу. Чимин хмурит брови, презрительно поджимает губы и отворачивается, но слышит сдавленный смешок. Чёртов телохранитель!

*

      День пролетает незаметно, но Чимин времени не теряет: он обходит половину дворца, столько, сколько смог за день. Ему никто не препятствует. Слуги почтительно склоняются перед ним, позвякивая раздражающими колокольчиками на ногах. Жестами ему указывают путь, приносят подносы с едой и напитками, которые юноша ест и пьёт с удовольствием, но всё это он делает с одной лишь целью — понять, как сбежать отсюда. Однако чем дальше он идёт по дворцу, тем больше замечает, что просто любуется им, восхищённо распахивая глаза, с глупой улыбкой смотря на все красоты и богатства. От волнения он комкает своими маленькими пальчиками великолепный кафтан нежно-голубого цвета, когда попадает в главную тронную залу. С раскрытым от изумления ртом осматривает расписной потолок, выложенные керамикой стены, украшенные резьбой ставни и невероятные по красоте ткани драпировки. Журчащий фонтан посреди комнаты манит прохладой, а подушки, разложенные вокруг, влекут прилечь на них, что уставший юноша и делает. И не замечает, как засыпает.       Таким его находит Тэхён. Он тут же отсылает стражников, сопровождающих его, боясь разбудить столь нежное создание, и тихо садится рядом. — Я-то думал, что ищу сильного и зрелого воина, что спасёт моего возлюбленного от смерти, а ты вон какой — такой хрупкий, нежный, хоть и храбрый, птенчик, — вздыхает падишах, невесомо касаясь светлой пряди и убирая её с лица. — А может, это и не ты вовсе, и я ошибаюсь? Уповаю лишь на время и милость Аллаха. Да сбудется воля Его. Аминь.       Он покидает тронный зал столь же бесшумно, как и пришёл, позволяя юноше досматривать свои сны.       Вечером, за лёгким ужином, Тэхёну всё же удаётся разговорить юношу, и падишах узнаёт многое о родине Чимина, о его доме и маленькой сестре, о доблестных рыцарях и знатных дворянах, и оба не замечают, как проговаривают до поздней ночи. — Твой дом далеко, и судя по тому, как ты рассказываешь о нём, ты очень скучаешь. Зачем же ты покинул Франкию, отправляясь в опасный путь по бурным водам? Чего ты искал? — Тэхён смотрит пристально, с лёгкой улыбкой на губах, откровенно любуясь юношей.       Чимин снова смущается этого пронизывающего взгляда зелёных глаз и говорит, чуть запинаясь: — Мой друг… Бэкхён искал кое-кого. Я поплыл вместе с ним. Он должен был дождаться этого человека в Константинополе. — Наверное, это очень важный человек, раз ради него пускаются в такой далёкий и опасный путь. И почему-то сердце мне подсказывает, что здесь замешана любовь, ведь так?       Чимин нервно сглатывает, но улыбается, пряча взволнованный взгляд. — Да, вы правы, повелитель. Мой друг искал своего возлюбленного, — быстро говорит юноша и замирает в ожидании. — Возлюбленного? — чуть заторможено спрашивает Тэхён, ещё пристальней смотря на Чимина. — Мужчину? И ради любви к мужчине твой друг проплыл всё Средиземноморье? — Да. Его чувство очень сильное. Бэк не может думать ни о чём другом, кроме как о воссоединении с ним. Знаю, звучит слишком уж беспечно, но такова любовь. И она гнала его через все земли и моря. — А ты? Ты тоже искал кого-то? Я же вижу, что ты не договариваешь мне, твои дивные глаза ничего не скроют. Скажи мне. — Нет, — выдыхает юноша, откровенно солгав падишаху, — я плыл со своим другом и никого не искал, и не ждал.       Он никому не будет рассказывать о Юнги. Да и что он может сказать? Что поплыл неизвестно зачем, не зная нужен ли он, помнят ли его? Что он, такой дурак, до сих пор хранит в сердце надежду, что всё ещё любим? — Отпустите меня, повелитель, — просит юноша, снова смотря ему в глаза. — Зачем я вам? Я отправлю вам обратно всё золото, что вы за меня заплатили, только отпустите.       Тэхён тихо смеётся, понимая, что юноша нравится ему всё больше и больше, и смотрит таким добрым взглядом, полным понимания, что у Чимина на мгновение загорается в глазах надежда. — Я знаю, ты сегодня обошёл дворец без устали, всё рассматривал, выискивал, как отсюда сбежать, — мягко улыбается падишах. — Я облегчу тебе задачу. Выйти из дворца можно только двумя путями: первый — это парадные ворота, через которые ты вошёл, и второй — у западной стены, где находятся отряды моей личной охраны. И если ты не превратишься в маленькую серую мышку… Нет, нет! Ты не можешь быть мышкой! Если ты не превратишься в невероятно красивую бабочку или райскую птичку, то отсюда ты точно не упорхнёшь. Я тебя не отпущу. — Но почему? Зачем я нужен вам? — снова спрашивает взволнованный юноша. — Поймите же моё отчаяние и тоску! Я должен уйти!.. Должен… — Что? Говори же? — Тэхён смеётся, хоть и видит, как темнеют глаза юноши от гнева. — Вы смеётесь надо мной, развлекаетесь, словно я диковинная игрушка. А поставьте себя на моё место! — Чимин понимает, что переходит границы дозволенного: он дерзит падишаху. — Если бы вас оторвали от своего дома, от людей, которых любите, а вы сами не могли ничего сделать только лишь из-за прихоти какого-то… — Говори же, говори, — снова смеётся падишах, получая невероятное наслаждение от того, сколь мило гневается этот прекрасный юноша. — Какого-то наглеца, возомнившего себя вершителем судеб! — Чимин устало опускается на подушки в полной уверенности, что ему точно отрубят голову за дерзкие слова. — Только Всевышний вершит наши судьбы и ему решать, когда и в каком месте нам быть. Сейчас ты здесь, в моём дворце, значит так распорядилась судьба. — Разве? Так распорядились вы, всемогущий и всемилостивейший падишах! И не нужно всё валить на вашего бога. Господь знает высшую справедливость, и то, что я здесь, в вашем плену, неверно в корне. Моей свободе препятствуете вы, а не божественный дух! — Что ты знаешь о милости Всевышнего, о силе и воле Его? Замолчи сейчас же и больше не говори о том, чего не знаешь. Не тебе подвергать сомнениям Его решения. Смирись, склони голову перед судьбой, прими свою участь. — Нет! Никогда, ни за что! Принять, что я игрушка, прихоть? Лишить себя надежды только лишь потому, что какой-то мифический дух, судьба или что-то ещё решает за тебя? Вы бы сами смирились? Отказались бы от собственных желаний и помыслов только лишь потому, что так угодно кому-то?       Тэхён открыл было рот, чтобы сказать твёрдое «да», да только мысль молнией проносится в мозгу: разве его желание любой ценой спасти любимого не есть противостояние неизбежности, противостояние судьбе? А может, даже воле Всевышнего? Его попытки разгадать загадку снов, его упорство найти «спасителя», а найдя, удерживать его любой ценой, — разве это не желание изменить судьбу? Он смотрит на этого чудесного юношу, открывшего ему глаза… Но всё же говорит о другом: — Ты сказал: «Отказаться от желаний и помыслов»… Я услышал тебя и хочу, чтобы ты кое-что знал. Ты не уйдёшь отсюда потому, что я не могу сделать этого. Ты узнаешь всё в своё время, а сейчас — просто будь моим гостем. — Вы эгоист, не способный на сострадание, — в отчаянии шепчет граф, и слёзы текут по щекам. — Не суди обо мне так скоротечно, Чимин, — обречённо просит повелитель, весь сникая и пряча взгляд. — Поймёшь ли ты меня? Сможешь ли узреть мою тоску и боль, коль сам не видел, не испытывал этого? Просто постарайся смириться. Ты — мой и будешь здесь столько, сколько я захочу.       Чимин молчит, тихо утирая слёзы. Ни гневаться, ни спорить он больше не хочет, но смириться — никогда. Он уходит, оставляя такого же поникшего духом и опечаленного падишаха, тихо пробираясь к своей комнате, и обессиленно падает на постель.

*

      Чимин снова прячется в своей комнате, в отчаянной злобе снимая с себя роскошные голубые одежды и украшения, всхлипывая и понимая, что сейчас расплачется. Но этого допустить нельзя. Он не будет опускать руки, не будет сдаваться и обязательно придумает, как выбраться из этого красивого плена! Юноша гонит от себя мысли о слабости и никчёмности, моля Господа даровать ему сил и терпения. Он — гость падишаха и может свободно передвигаться по дворцу и саду, выходить в город, а значит, лазейку найдёт!       Чимин мягко перебирает нарядные одежды, краем глаза замечая резные шкатулки с украшениями, подносы с благовониями, корзины с цветами, и решительно зовёт слуг, приказывая вынести всё это из его покоев. От глухого звона колокольчиков юноша морщится. — Передайте всемилостивейшему падишаху, что мне не нужны его подарки, пусть оставит их себе. И верните мне мои одежды, — высокомерно приказывает юноша, весь дрожа внутри. — Их сожгли, господин, — смиренно отвечал ему слуга.       Чимин хмыкает, понимая, что голубой кафтан придётся оставить.       Не думать о Юнги не получается: он в его сердце и мыслях всё время, хотя, казалось, всё должно было уже забыться. Чимин помнит всё: первое «люблю», их поцелуй, их танцы и сплетение рук, взгляды, от которых сердце падало, и голос, что доводил до дрожи в коленях. Только к чему эти воспоминания, если надежда угасает с каждым днём, а судьба упорно разводит их друг от друга? Может, падишах всё же прав, и нужно смириться с неизбежным — им не быть вместе? Только как выбросить из сердца всю нежность, что дарил ему мужчина, как забыть его слова, что бросали в жар, как забыть взгляд, проникающий прямо в душу? Возможно ли позабыть рыцаря, положившего к его ногам цветочную корону, признавшего его господином своего сердца? О, как давно всё это было! Словно в другой жизни, словно и не с ним совсем! Увидит ли он его когда-нибудь, сможет ли посмотреть ему в глаза? И что он прочтёт в его взгляде: отчуждение? равнодушие? или всё же чувство, глубокое и трепетное, что перевернуло весь мир юноши?       Он так и заснул с мыслями о нём, тихо шепча имя мужчины. Да только сон ему приснился тревожный: будто Юнги в кандалах, на цепи, пытается порвать их в злобном отчаянии… Чимин просыпается с тихим вскриком, тяжело дыша, а первым, кого он видит перед собой — Тэхён, сидящий рядом, глаз с него не спуская. Тот смотрит на юношу каким-то отчаянным взглядом и тянет руку, чтобы взять его ладонь. — Ты назвал меня жестоким и эгоистичным и всем своим видом даёшь понять, что ни моя доброта, ни моё богатство тебя не прельщают. — Отпустите меня, повелитель. Я умоляю вас сейчас. Если вы хоть раз любили и тосковали, вы должны понять… — Именно поэтому и не отпущу! Я всё сделаю, чтобы ты не смог покинуть меня, покинуть город. Я отдам тебя евнухам, ты будешь жить в роскошных покоях гарема, у тебя будет всё, что захочешь, но ты больше никогда не сможешь покинуть дворец. Лучше прими это сам, смирись. И я всё ещё хочу узнать у тебя о чёрном волке и рыжем лисе. Ты правда ничего не знаешь об этих животных? — Ни за что! Я не смирюсь и не покорюсь вам, всемилостивейший повелитель! — цедит злобно юноша, вырывая свою руку. — Какой лис?! Какой чёрный волк?! Что за сумасшествие и одержимость?! Мне жаль вас! Вы сходите с ума! — Да! Да, схожу и умираю! И, похоже, ты единственный, кто меня спасёт, хоть я сам не понимаю как! — Вы себя сами слышите? Я никак не спаситель и не лекарь! Заклинаю тем, что вы любите: отпустите меня! — Прости меня, мой ясноглазый, но не отпущу. Никогда. Заберите его.       За спиной повелителя стоят склонившиеся евнухи. Они тут же подходят к пятящемуся назад юноше.       Никаких сил не хватит противостоять четырём огромным и высоким амбалам, что крепко держали отчаянно сопротивляющегося юношу, изрыгающего проклятия на голову падишаха, на его дворец и на всё его царство. Чимин брыкает ногами, пока их связывают поясом от кафтана, размахивает руками, в кровь царапая лица мужчин, но и их скручивают за спиной, пока рыдающего злыми слезами юношу выносят на руках из комнаты.       Тэхён смотрит ему вслед, в сотый раз теряясь в сомнениях, но оправдывая себя тут же: он делает это ради любимого. Ещё долго в ушах звенят крики и проклятия юноши, хоть он и находился в другом крыле дворца, и Тэхён плачет от отчаяния, что пришлось сделать больно столь прекрасному юноше. Но он готов сделать ещё больнее, если это спасёт его возлюбленного, спасёт Чонгука!

***

Константинополь. Византия. 1203 год       Что чувствует человек, который стоит сразу на двух континентах мира, держит в руках судьбы тысячи людей и одно его слово способно изменить облик мира? Намджун смотрит на древний город, походивший больше на встревоженный муравейник, в который он наступил своим сапогом. Его накрывает эйфорией от пронизывающего ощущения, что его цель прямо перед ним, что его мечта воплощается на глазах. И сердце Белого рыцаря сжимается от того, что в этот момент рядом с ним любовь всей его жизни. — Намджун? Ты ведь не разрушишь город? — тихо обращается к мужчине Сокджин с беспокойством в нежных глазах. — Нет. Он твой. Ни один камень не упадёт и ни один дом не сгорит в этом городе — жемчужине Средиземноморья, столице твоей новой империи.       Сокджин улыбается мягко, веря каждому слову своего мужчины.       Белый рыцарь действительно отдаёт приказ не разрушать город, но о том, чтобы не убивать и не грабить жителей, слова не было. И каждый из рыцарей, жаждущих наживы и крови, стоит с горящими глазами и обнажёнными клинками наготове.       То, с какой стремительностью крестоносцы высаживаются на берег, тут же рассредотачиваясь, впечатляет и серьёзно пугает византийцев. Они видели много нападений, но впервые сталкиваются с такой силой. Захватчиков столь много, что европейский берег не мог вместить все галеры пилигримов, и часть из них пришвартовалась на азиатской части Босфора у небольшого княжества Скутари. Королевский двор Монферратского расположился именно там — на плодородных и цветущих берегах Малой Азии. К вечеру Константинополь окружён осадными орудиями, таранами, и тысячи костров пылают на всём побережье, устрашая защитников города.       Несмотря на величественность столицы и её богатства, внутри империи — разложение и упадок. Намджун это знает, как и знает о численности, оснащении, моральном духе защитников города. Его не пугает многочисленность населения — больше двухсот пятидесяти тысяч человек, — хотя это больше, чем в любом другом городе мира. Эти торгаши и купцы будут трястись над своими богатствами, и не выйдут с оружием в руках. Защитников тоже немало — сорок пять тысяч воинов, но вместо флота крестоносцы обнаруживают гниющие судна.       Вид и величина города впечатляют. Намджун с восхищением взирает на него — столицу огромной империи, что, казалось, могла выдержать любую осаду. Даже с моря рыцарь видит купол храма Святой Софии, шпили Буколеона и Влахернского дворца. Только слепой не мог насладиться этой красотой, только безумный мог решиться на его осаду. И Намджун лучше всех знает, что делать, — они атакуют город морем, через бухту Золотой Рог. — Войско будет разбито на семь отрядов, — речь Белого рыцаря спокойна и размеренна, доходит до каждого, кто находится на совете. — Фламандский авангард обеспечит высадку пилигримов с помощью арбалетчиков и лучников. — Намджун пристально смотрит на графа Норфолка: — Граф Райли, от вас будет зависеть многое. Цепи бухты должны быть порваны, а венецианские галеры — пройти по ней беспрепятственно.       Юнги кивает, пытаясь не смотреть ему в лицо… лицо, которое он ненавидит всей душой. Чанёль стоит за его спиной, и рыцарь слышит его прерывистое дыхание, понимая, сколь велика и его ненависть. — Отряд Генриха Фламандского, отряд Гуго Сен-Польского, отряд Людовика Блуасского, отряд шампанцев во главе с Мэтью Монморанси, отряд бургундцев во главе с Одо де Шамплитом, — размеренно продолжал Намджун, обводя огненным взглядом каждого из названых рыцарей, — все вы атакуете стены крепости. Осаду возглавит Вульф. — Намджун не может скрыть теплоту в глазах, когда смотрит на своего названого сына. — Я верю в вас, мои верные рыцари! — Мой господин, солнце не успеет сесть над горизонтом, как город будет взят! — Вульф склоняется перед главнокомандующим, как и остальные вслед за ним. — Арьергард ломбардцев, тосканцев, немцев и провансальцев под командованием лорда Лаута выдвинется к стенам. Ворота должны быть разбиты к тому времени, когда цепи бухты будут сняты. — Мои галлогласы давно не разминали костей. Это будет славное начало перед битвой, — воодушевленно отвечает ирландец. Он не может скрыть довольной улыбки, на что получает благодушный взгляд предводителя. — Флотом руковожу я. И на этом порешим. Выступим же во имя справедливого возмездия, во имя Господа нашего, что взирает на нас с надеждою и упованием! Воссоединим крест христианский на века вечные! Аминь. — Аминь, — проносится эхом, и шатёр наполняет глухой звон доспехов, лязг мечей, гулкие шаги, ржание и топот коней вперемешку с людскими окриками, командами.       Людские реки хлынули к самим стенам города. И если море почернело от галер, то земля рябила от нашитых крестов на одеждах пилигримов.       Дерзости и смелости захватчикам не занимать: они атаковали город перед лицом численно превосходящей армии. Отряды под предводительством графа Райли, встречая на удивление слабое сопротивление, высадились около Галатской башни, охранявшей вход в бухту. Не прошло и половины дня, как башня пала, а лебёдка, удерживающая цепи, оказалась разрушенной, и огромные цепи с грохотом падали в воду, поднимая высокие соляные брызги.       Флот, под предводительством Намджуна, вошел в гавань. Византийцы укрылись за стенами, не предпринимая попыток сопротивления. Крестоносцы, руководимые Вульфом, тем временем устанавливали на своих кораблях многочисленные баллисты и катапульты, а пехота, возглавляемая Хосоком, делала то же самое на суше. И когда начался штурм с земли и воды, дни Византийской империи были сочтены.

*

      Стена гудит и содрогается от топота пяти тысяч стражников, рассредотачивавшихся меж башен. Среди них мелькает тонкая фигура юноши, что тоже носился от одной башни к другой, в надежде увидеть родное лицо. Бэкхён знает, что Чанёль находится среди осаждающих, ибо ещё накануне заметил знамёна и гербы британского дивизиона, которым командует его кузен граф Юнги Мин, а значит, и Чанёль рядом. — Не стоит молодому господину находиться здесь. Штурм уже начался, — обратил внимание один из командующих на молодого герцога. — Как мне выйти за стену?       От такого вопроса юноши у мужчины глаза полезли на лоб. — Никак. Но можете спрыгнуть, — усмехается командир, — или пролезть через дыру в ней, когда таран её разрушит. Но, уверяю вас, ни то, ни другое невозможно. Высота стены — двенадцать метров, ширина — пять, ни один таран её не пробьёт. И вам нужно будет пройти все триста сторожевых башен на ней, чтобы выйти к бухте. Но лучше всё же уйдите, укройтесь в безопасном месте! Хотя… если крестоносцы войдут в город… — задумывается мужчина, взглянув за стену, где, словно ежовые иглы, торчат пики и лестницы, что вот-вот опустятся на стену, — они не оставят в живых никого. — Господь не оставит нас, — отвечает Бэкхён и тоже смотрит за стену. — Но всё же я попытаюсь покинуть город. Неужели нет ни одной лазейки? Я заплачу любые деньги… — Ваши деньги вам не помогут, не сегодня точно. Берегите себя, — и мужчина отходит, сразу же теряясь в суетящейся толпе.       Штурм начался под оглушительный грохот колёс катапульт и камней для атаки, от которых земля ходит ходуном. Через минуту наступает необычайная тишина, и вся суета прекращается мгновенно. Воины у бойниц застыли в ожидании сигнала, а когда раздаётся зычное: «Лучники!», тысячи стрел устремляются вверх, на секунды перекрывая солнце и яркое голубое небо.       Сердце юноши падает в бездну, понимая, что внизу Чанёль, и десятки стрел могут попасть в него. Земля под ногами Бэкхёна грохочет, когда стена сотрясается от попавшего в неё огромного валуна. Юный граф зажимает уши, боясь оглохнуть в этом вое битвы, а через секунды кто-то накрывает его щитом. Странный шипящий звук обрушивается на них тысячами стрел; скрежет железа и камня заставляет юношу выглянуть из-под щита. Крюки лестниц с грохотом падают меж бойниц, а уже в следующее мгновение первый рыцарь-пилигрим прыгает на стену.       Бэкхён устремляется в сторожевую башню, мгновенно взбираясь на винтовую лестницу, ведущую на крышу, и прячется там, пока на стене идёт кровопролитная битва. Отсюда юноше видно всё как на ладони: стена кишит людьми, что лезут на неё нескончаемым потоком, а крики и лязг мечей заглушают собственное сердцебиение. Бэкхён устремляет свой взгляд на бухту Золотой Рог, куда невероятной, величественной флотилией входят чёрные галеры с бордовыми парусами, а на берегу суетливо строятся отряды византийцев.       Бэкхён своими глазами видит, как стремительно выскакивают крестоносцы из галер, сразу же переходя в ошеломляющее наступление, как теряются византийцы, отступая шаг за шагом, сдавая прибрежные земли и кварталы.       Снова сильное сотрясение и грохот отвлекают юношу, чей увлажнившийся от страха взгляд устремляется на осаждённую стену. Он видит знамёна крестоносцев, что обозначают взятые ими башни. Воспаленным сознанием Бэкхён успевает насчитать, что их двадцать пять. Он кидается вниз по винтовой лестнице, совершенно забыв о смертельной опасности, надеясь лишь на то, что отсутствие доспехов и меча не позволит ему умереть в битве. — Куда прёшь, щенок? Жить расхотелось? — широкоплечий мужчина без церемоний хватает тонкого юношу за шкирку, оттаскивая от бойницы, куда тот устремился. — Всем вниз! Закрыть проходы в башни!       Мужчина не отпускает Бэкхёна, свободной рукой отбиваясь мечом, отступая сам. Только вот юноше этого совсем не надо, и он отбивается, что есть силы. — Отпустите… я останусь здесь. Мне нужно к бойницам! — Ну и помирай, раз нужно!       Бэкхёна швыряют с силой, используя как таран, на приближающихся воинов с нашитыми крестами, и юноша падает, увлекая за собой крестоносцев. Но граф не теряется — начинает ползти по брусчатке стены, хватаясь за крюки лестницы, приставленной к ней. Он смотрит вниз, на скопление рыцарей, и замечает знамёна британского дивизиона. Он слишком далеко, но всё-таки кричит, кричит, что есть силы, хоть в этом грохоте сам себя не слышит. Но его услышал тот, кого Бэкхён мог себе представить в последнюю очередь. — Пресвятая Дева Мария и все небеса!.. Герцог Бён?! — Хосок не верит собственным глазам, увидев юношу на бойнице меж зубчатого частокола.       Ирландец устремляется на стену, горланя что есть силы имя юноши, а когда изумлённый Бэкхён замечает его, на радостях свешивается со стены. — Пригнитесь и ползите вниз… по лестнице, — кричит Хосок что есть силы, жестами показывая, что надо делать, и сам ползёт навстречу.       Что за невероятные игры судьбы, раз Хосок столкнулся с полным подтверждением своей догадки — герцог Анжуйский в Константинополе! Странное чувство охватывает обоих, когда Бэкхён падает в объятия ирландца, словно он встретил родного человека после долгого расставания. Они смеются и обнимаются. Ругательств у Хосока — через слово, но восхищения, конечно, больше. — Божья матерь будет мне свидетелем… Я знал, знал, что это были вы! Я видел ваш корабль здесь, в Мраморном море! — Как?! Когда?! — Бэкхён цепляется за предплечья мужчины, изумлённо распахивая глаза. — Мы разминулись. Со мной был и Юнги.       Хосок широко улыбается, а у Бэкхёна сердце сжимается при имени кузена: он должен будет рассказать ему о потере Чимина, но слово «смерть» юноша до сих пор не в силах произнести, даже в мыслях. — Отведите меня к ним, не смогу и минуты более ждать! Я умираю от ожидания! — Исключено. Граф Райли у северных башен, им будут противостоять варяжские отряды, и битва там будет кровавая. Я отправлю вас через пролив, к королю Монферратскому… — Исключено, — теперь Бэкхён категоричен и даже жестом показывает свою решимость, поднимая ладонь в воздух. — Я столько ждал, я невыносимо ждал его не для того, чтобы отступить ради какой-то опасности. Я доберусь до британского дивизиона с вашей помощью или без нее.       Хосок лишь вздыхает, окинув взглядом перевалившее за полдень солнце. — Судьба столкнула меня с вами, значит, это для чего-то. Я не могу оставить командование, но отправлю с вами отряд и буду молиться за вас. — Никогда не забуду того, что вы для меня сделали. — Бэкхён чуть не плачет, снова обнимая мужчину. — И я буду молиться за вас.       Не проходит и получаса, как две дюжины воинов-кавалеристов уже несутся быстрым галопом через всё побережье моря, окружив молодого герцога. Бэкхён на полном скаку замечает серые клубы дыма за спиной и языки пламени на стене. Он испуганно смотрит на скачущего рядом воина, и тот поясняет, не притормозив коня ни на секунду:. — Византийцы сами подожгли стену. Они отступают.

*

      Меч Белого рыцаря залит кровью, а ноги воинов, идущих за ним, ступают по кровавым ручейкам, что оставляет он сам. Намджун впереди всех, его не окружает личная гвардия, у него нет телохранителей, и он не прячется за спинами рыцарей — он ведёт их за собой.       Атака с моря увенчалась полным успехом, хоть в безуспешной попытке отбиться византийцы перебросили отряды с крепостной стены на прибрежье бухты, где стены тоньше и ниже. В устье Петриона галеры стоят ровными рядами, градом пуская тараны по стене, пока не появляется первая брешь и крестоносцы лавиной не хлынули в город. — Атакуем Халкидон! — гремит голос предводителя сквозь ад битвы, вызывая возбуждённый оклик рыцарей. — Убивать каждого, кто будет на пути. Пленных не брать, пощады не давать!       От безнадёжности, отступающие защитники сами поджигают город, пытаясь тем самым остановить крестоносцев, и это срабатывает, но лишь на время, пока огонь, вылизав камень, не затухает сам. Солнце темнеет за чёрным дымом, а камень — от копоти и гари, когда войско византийцев выступает за ворота. Император Алексей III собственными глазами видит, как погибает его империя, как умирает Константинополь, но не готов умирать за неё сам. В полночь, прихватив с собой триста килограммов золота — все, что нашлось под рукой — «трусливейший из людей», бросив жену и детей, отплыл на корабле в Бургас, где заранее подготовил себе убежище.       Слова, брошенные Вульфом в пылу азарта, сбылись: солнце не успело сесть за горизонт, как величайший город мира был взят крестоносцами. Тот день был последним днём империи, непоколебимо простоявший тысячу лет. Теперь же она в полной власти одного германского воина, чьё имя — Белый рыцарь!       Намджун стоит на ступенях Халкидона под оглушительными крик и приветствия своих воинов, под алеющими от последних отблесков заката клинками мечей, поднятых вверх, под колышущимися знамёнами. Взгляд его устремлён через Босфор, где так же, на возвышенности, стоит тот, для кого всё это — все эти жертвы, вся эта кровь, весь этот мир!

*

      Юнги не верит собственным глазам. Кровь застилает их, может, поэтому и видение такое — скачущий на полном скаку Бэкхён, что, прижавшись к холке коня, несётся через всё побережье? Граф выкрикивает команду своему подчинённому и разворачивает коня сам, несясь навстречу другу; сердце его ничего не слышит и не видит от невозможной и шальной мысли, что Чимин может быть где-то рядом. Если только такое возможно… Если только… Но мужчина гонит от себя эти мысли, не давая себе надежд, чтобы не собирать вдребезги разбитое сердце. Он спрыгивает с седла почти на ходу, видя как быстро бежит к нему Бэкхён, тяжело дыша от бешеной скорости. — Юнги! Юнги! — Бэки! Матерь Божья, Бэки!       Они врезаются, почти до боли ударяясь грудью, крепко обхватывая друг в друга руками. — Я нашёл вас! Я нашёл… Юнги. О, как долго я вас ждал! Где он, умоляю? Где Чанёль? — Как?.. Как ты здесь?.. Я не понимаю… — Я прибыл в Константинополь более двух месяцев назад с надеждой встретить вас по пути в Иерусалим, а тут такое…       У Юнги дыхание сбивается и руки дрожат, когда слова сами собой вылетают из уст: — Ты здесь… один? — Один, — Бэкхён затихает. Он не готов озвучить это своему другу. — Чимин?..       И юноша видит, как дрожь проходит по телу мужчины, как он прикрывает глаза от волнения. — Как он? Скажи мне что-нибудь о нём, умоляю. — Не сейчас, Юнги, чуть позже. Я всё расскажу, только не сейчас, прошу тебя. Я должен найти Чанёля. — Одно слово, Бэк, заклинаю, скажи. Что он… обо мне… Хоть слово, Бэки.       Юноша выдыхает тяжело, крепче сжимая руки Юнги. — Он помнил и думал о тебе всё это время, — шепчет юноша, и слёзы наворачиваются на глаза. Волнение выдаёт его с головой. — Чимин тосковал по тебе, Юнги.       Юноша готов поклясться, что мужчина пошатнулся, словно от головокружения, и улыбка ломается на его лице, когда пальцы больно сжимают руку в ответ. Долгие секунды проходят в молчании и тишине, хоть вокруг не утихает шум битвы. — Юнги, где Чанёль? У меня сейчас сердце разорвётся! — Я велю подать знак, чтобы привлечь его внимание. Уверен, он заметит тебя. Скачи прямо по кромке побережья, и ты увидишь его, Бэк. Я зайду к вам после… всего этого.       А Бэкхён его уже не слышит, седлая предоставленного ему коня, и, ещё раз взглянув на друга, мчится к морю.       Развивающееся знамя дивизиона привлекает внимание всех рыцарей, чуть замерших в ожидании сигнала приказа, но его не поступает. Только всадник одиноко выделяется на фоне темнеющего моря и заката. Бэкхён приближается к отряду, штурмующему северную стену, притормозив своего скакуна на несколько долгих секунд, но и их хватило, чтобы увидеть его, увидеть Чанёля. Его исполинский рост и широкие плечи под кольчужными доспехами невозможно не заметить. Конь под ним дыбится от непонятного волнения, и сам мужчина забывает, как дышать, увидя очертания юноши, столь похожего на его возлюбленного. Но Чанёль не успел и подумать о разыгравшемся воображении посреди поля боя, как юноша вновь скачет ближе, и теперь закатное солнце блестит в рыжеватых прядях, а черты лица, столь родного и любимого, узнаются сразу же. Мужчина ошеломлён, но не задаёт себе вопросов — лишь резво разворачивает коня под собой, устремляясь наперерез любимому. Бэкхён не останавливается, скачет по кромке моря, уводит мужчину за собой, и улыбка сияет на красивом лице, когда он видит, как Чанёль догонят его.       Они скачут как можно дальше от осады и битвы, пока шум сражения не заглушает счастливый смех юноши, пока лишь влажный песок Мраморного моря и закатное солнце не становятся их единственными свидетелями.       Бэкхён спрыгивает первым, несётся по рыхлому песку и бежит навстречу, крича имя любимого. Чанёль бежит так же взволнованно, всё ещё не веря собственным глазам, молясь всем богам, чтобы образ юноши не рассыпался предзакатным призраком, и всё это не было плодом его воспалённого сознания. — Чанёль, любимый мой!..       Удар грудью вполне ощутим, а руки юноши, блуждающие по его лицу, — тёплые и нежные. — Чанёль…       Горячее дыхание проходит по скулам, а губы — жаром по коже, отчего Чанёль вздрагивает. — Ты не снишься мне?       На это Бэкхён смеётся тихо и счастливо, прижимаясь сильнее. — Я нашёл тебя, Чанёль, нашёл! — Бэки?! Как?.. Хотя неважно! Бэкхён, ангел мой!       Поцелуй заставляет умолкнуть всему вокруг — шуму прибоя, шелесту солёного ветра, отголоскам далёкой битвы — лишь биению двух сердец не умолкнуть, грохоча на всю Вселенную.       Как не уверовать в силу любви, что заставила столь хрупкого юношу пройти через кровавые битвы, смотря смерти прямо в лицо, мимо мечей и копий? Как объяснить силу этого чувства, заставившего Бэкхёна проплыть всё Средиземноморье, жить чужаком в огромном городе и, несмотря на боль потери друга, ждать и надеяться? — Чанёль… — как в бреду шепчут губы, а ноги обоих уже не держат, и они падают на песок, всё также крепко прижимаясь друг к другу.       Губы саднят от нетерпеливых поцелуев, и дыхание сбивается от невозможного счастья и трепета. Кольчуга так мешает, и меч упирается в бедро — Чанёль снимает и то, и другое, оставляя на влажном песке. Руки, подрагивая, снимают всю одежду с дрожащего юноши и стаскивают через голову пропитанную потом и чужой кровью рубаху. Они целуются, когда Чанёль заносит на руках своего возлюбленного в море, что золотом сверкает в лучах закатного солнца, трогают и ласкают друг друга, в тысячный раз признаваясь в любви. — Мы уедем отсюда, Чанёль, — нетерпеливо шепчет юноша, — я развёлся с супругой и надо мной больше не висит топором треклятая корона. Я свободен, мой любимый. Ничто и никто не помешает нашей любви, нашему счастью. Уедем! — Бэкхён снова целует, ногами обвивая поясницу мужчины под водой. — Уедем, — соглашается Чанёль охрипшим голосом, целуя влажные плечи любимого, чуть солёные от морской воды. — Когда закончится весь этот ад, уедем.       Солнце уже скрылось за горизонтом, а город пал под мечами крестоносцев, когда Бэкхён со своим любимым и небольшим отрядом, выделенным Юнги, отправляется на пароме через пролив, в Скутарию, где он предстаёт перед изумлённым, но невероятно счастливым королём Монферратским. Бэкхён и сам счастлив от встречи со столь прекрасным и великодушным человеком. Им есть о чём вспомнить, поговорить, поделиться неким сокровенным, но позднее.

*

      Уже в сумраке шатра Бэкхён слышит шум и голоса, возвещающие о том, что часть рыцарей, переплыв пролив Босфора, возвращается в Скутарию. Юноша понимает, что среди них будет Юнги, умирающий от нетерпения узнать о своём возлюбленном, и бедное сердечко герцога испуганно трепещет, а медовые глаза уже наливаются слезами. У него нет выбора, он должен рассказать правду. Как он может рассказать о гибели Чимина, глядя в лицо кузену? Юнги улыбается, снова расцеловывая в щёки кузена, а юноша прямо кожей чувствует нетерпение мужчины. Тот ничего не спрашивает вслух, лишь смотрит огненными глазами, сжимая кулаки, замерев в ожидании, когда Бэкхён сам заговорит. — Я до сих пор не верю в то, что вижу, — не унимается Хосок, похлопывая юношу по плечу и смеясь счастливо. — Как так получилось, что вы, герцог Бён, пересекли огромное море на галере, один? — Я не был один, — и Бэкхён чувствует, как замирает граф. — Юнги, — обращается он к своему кузену, смотря ему прямо в глаза, и понимает, что дрожит, — Чимин был со мной, когда мы отплыли из Марселя.       Тишина вокруг такая стоит, что Бэкхён отступает на шаг, словно ожидая удара. Юнги молчит. Хотя зачем слова, когда глаза мужчины столь красноречивы? Даже Хосок замер, понимая, что дальше последует что-то страшное. Чанёль обнимает юношу со спины, давая знать, что он рядом и поддержит, да только сердце мужчины подсказывает, что придётся протягивать руку и своему другу. — Мы плыли на разных кораблях, — голос уже дрожит, а слеза катится по щеке, выдавая юношу с головой. — Я так распорядился. Я во всём виноват. Прости меня, Юнги!       Юнги не дрогнул, не закричал, лишь перестал дышать, чувствуя, как по телу растекается невероятный холод, леденя позвоночник, поднимая дыбом волоски на затылке. Все молчат, никто не решается произнести ни слова. — Где он? — всё же хрипит мужчина едва разлепив губы, делая глубокий вздох, разрывающий лёгкие. — Той ночью был сильный шторм. Корабли относило течением. Нам пришлось рубить канаты… — Бэкхён плачет и лишь шепчет тихо: — Прости меня, Юнги. Прости…       Снова молчание. Хосок делает осторожный шаг к Юнги, Чанёль крепче стискивает юношу. — Второй корабль ушёл на дно… вместе с ним. Я потерял его… Я не смог вернуться, не смог спасти. Я во всём виноват!       Юнги поворачивает голову к выходу из шатра, но всё ещё стоит каменным изваянием. Хосок делает к нему ещё один шаг и протягивает руку к плечу. Чанёль прижимает к груди рыдающего юношу, взглядом умоляя друга сжалиться. — Юнги? — осторожный голос Хосока полон неподдельного беспокойства.       Тот резко, решительно направляется к выходу, но замирает у порога, повернув голову через плечо, и хрипит одними губами: — Это не ты виноват, — и стремительно скрывается.       Хосок задерживается на несколько секунд в нерешительности, не зная, кинуться вслед за другом или утешить рыдающего герцога. Тогда Чанёль указывает взглядом на выход, шепчет тихо: — Удержи его.       И Хосок выбегает из шатра.       Как утешить безудержно рыдающего возлюбленного, когда сердце разрывается между ним и единственным близким другом? Он и представить себе не может, что сейчас переживает Юнги, и боится, что тот от отчаяния и боли сорвётся. Чанёль знает, к кому пошёл его друг и кого он винит в смерти возлюбленного. И, скорее всего, Юнги прав: не будь барона на пути его друга, всё могло быть по-другому.       Хосок не успевает на какую-то долю минуты: паром уже отплыл под громкие окрики рулевого, а его друг стоит глыбой в свете факелов. Ирландец и сам догадался куда, вернее, к кому направляется Юнги. К Белому рыцарю. Пока он нашёл галеру и пустился следом за паромом, прошло достаточно времени, но обещание о вознаграждении заставляет гребцов налегать с удвоенной силой.

*

Город тонет в бесчинстве и крови: Намджун отдал столицу своим воинам на два дня, обещая им всё, что они могут унести. Крики и плач стоят над стенами, кровь всех без разбора — оставшихся защитников и мирных людей — льётся рекой. Грабят богатые дворцы и дома, не оставляют ни храмы, ни церкви, снимая золотые и серебряные оклады икон, выковыривая драгоценные камни и жемчуга; потрошат кошельки торгашей и банкиров, остервенело насилуя и убивая. В эту ночь вакханалии и бесчинства город захватили не крестоносцы, а убийцы и грабители, душегубы и предатели собственных идеалов и веры. И главным среди них был их предводитель, их царь и бог — Намджун, барон Тироли.       Он стоит, взирая на ночной город, что освещается лишь факелами да кострами побережья, слушает крики и плач, горящими глазами смотря, как величественный город раздирается на части. Рядом с ним — принц Алексей, хмуро опустил голову, пряча гневный взгляд, не в силах смотреть на то, как квартал за кварталом зажигаются огни крестоносцев, оповещающих о том, что бесчинства начались повсеместно.       Вокруг них стоят и другие предводители, вальяжно расположившись в царских покоях мраморной террасы Буколеона, распивая дорогие вина и вкушая редкие яства. Их смех и крики приветствий оглушают принца, вынужденного терпеть всё это в собственном дворце. Вот только страшная мысль, что это вовсе не его дворец, не его город и царство, холодит сердце так, что колени трясутся. Алексей ждёт своей участи, но храбрится, как может.       В пылу пьянства и эйфории никто и не заметил, как ко дворцу стремительно приближается всадник. Лицо рыцаря страшно: перекошено гневом и болью, рот искривлён, а глаза — красные как огонь. И лишь потом замечают обнажённый меч у него в руке. Он волочил его по белому мрамору, остриём высекая искры, рыком своим заглушая смех и пьяные возгласы: — Ты!.. Ты убил его!       В мгновение ока Юнги пересекает террасу. Никто опомниться не успел, как меч его занёсся над их предводителем! И Юнги перерубил бы Намджуна пополам, если бы не выпад Вульфа, спасший его. — Убийца!.. — слюна брызжет с побелевших губ, а меч замахивается снова, но теперь, опомнившись, Белый рыцарь сам выхватывает меч и даёт отпор.       Разъярённый мужчина становится в разы сильнее, наваливаясь на Намджуна, сбивая его с ног, вновь замахиваясь, высекая искры ударами об мрамор. Вмиг протрезвевшие рыцари вскакивают, пытаясь остановить графа, но мужчина обезумел. Горе от потери любимого и неутолимая жажда мести делают его непоколебимым, никто и близко не может к нему подойти. — Убью… собственными руками! Ты не имеешь права жить! Ты не имеешь права ходить по земле! Я вырву твоё поганое сердце!       Удары сыплются градом, и Намджун еле их отбивает, не понимая ярости графа.       В момент, когда Хосок с дюжиной своих галлогласов врывается на террасу, Вульф ударяет Юнги древком копья в затылок, лишая его сознания на миг, и сам наваливается, сбивая с ног. Ярость придаёт Юнги невероятных сил, он рывком отпихивает Вульфа от себя, с рыком кидается на встающего с колен Намджуна. Но теперь на него набрасываются и другие рыцари, накидывая сорванные со стен гобелены на голову, оглушая ударами. — Прекратить! Граф Райли не в себе! Разве вам не видно?! — Хосок расталкивает рыцарей, обхватывая крепкой хваткой своего брыкающегося и орущего проклятия друга.       Его галлогласы оттесняют всех, пока Намджун в изодранном плаще, с изрезанными пальцами и порезом на левой щеке судорожно дышит, смотря на содрогающееся тело графа. — Повесить… немедля, — хрипит мужчина, дрожащей рукой убирая белые пряди со лба. — Вы не имеете права! Вы не посмеете! — Хосок ощетинивается против своего кумира, понимая: только что он перестал им быть. — Граф Норфолк — лицо, представляющее интересы английской короны. Только посмейте тронуть его, и я пойду на вас войной.       Намджун замирает, непонимающе смотря на переставшего дёргаться Юнги, видя его абсолютно пустые глаза и дрожь в руках. — Что случилось? — голос Белого рыцаря более спокоен.       Хосок подходит ближе, оставляя друга в окружении своих воинов, и смотрит в глаза бывшему идолу, которому только что перестал поклоняться. — Граф Блуа, Пак Чимин, погиб в море, сгинул в пучине шторма, когда плыл сюда. Видимо, тоска и отчаяние толкнули несчастного юношу выйти в столь опасное путешествие, — отвечает ирландец, а затем снижает голос до проникновенного шёпота: — Юнги потерял любимого, и, согласитесь, ваша вина в этом есть, барон Тироли.       Намджун замирает, жестом требуя умолкнуть пьяных рыцарей. Те затихают сразу же. Обдумать услышанное время ещё есть, но представлять себя на месте графа он не может и не хочет. Он услышал главное: граф не в себе, поэтому решение тоже нужно принять. — В темницу его. Заковать в кандалы. Лишить должности командующего дивизионом. Через день я приму решение, что с ним делать.

*

      Всё исполняется немедля — обмякшего Юнги вмиг поднимают, руки его связывают куском его же плаща, а затем рыцаря ведут вниз по ступеням. Хосок уходит вслед за ним, до самых темниц, не даёт заковать друга в кандалы, сам бережно опускает его на расстеленный собственный плащ и сидит у железных прутьев. Он смотрит на притихшего, полностью ушедшего в себя мужчину, и даже думать не хочет о том, что творится в сердце и в душе его друга. — Скажи что-нибудь, Юнги. Поговори со мной, — умоляет Хосок словами и взглядом, что горит в свете тусклого факела безумным волнением. — Не молчи, прошу.       Юнги никак не реагирует. Не слышит, не видит и не хочет ничего, но Хосок не унимается: — Юнги, не молчи. Хочешь — поплачь, хочешь — завой волком, но не молчи!       Тяжёлое долгое дыхание запертого в темнице мужчины, проносится в тишине и мраке каменных сводов, но даже этому Хосок рад. Он снова зовёт Юнги, протягивает руку через зазоры прутьев. Мужчина не знает, как утешить друга, и возможно ли это вообще; не знает, что такое любовь, что это за чувство, выворачивающее изнутри, ломающее настолько, что становишься неузнаваемым… Возможно, Хосок и не испытывал этого, но глядя сейчас на друга, в сотый раз убеждается: не нужно ему любви, не нужно трепета сердца. Он не хочет быть пленником судьбы. Уж лучше быть пленником своих собственных заблуждений, но никогда не испытывать этой боли… этой смерти души, что переживает сейчас его друг. — Юнги, сейчас нужно быть осторожным. Так ты ничего не добьёшься. Ты поступил опрометчиво, кинувшись на него с мечом, надо было по-другому… У тебя есть сын. Ты не можешь оставить его, живи ради него, Юнги. — Я убью его, Хосок! — хрипит Юнги, а Хосок и этому рад. — Убью с удовольствием, с наслаждением, с невероятной радостью, вонзив в его чёрное сердце клинок. — Убьёшь, но молю, не горячись, обожди ещё, и твоя месть будет исполнена. Господь этого так не оставит, он всё видит, а Белый рыцарь давно покинул Бога, возомнив себя вершителем судеб. Божья кара настигнет и его… — Его настигнет моя кара! Я стану его наказанием! И он умрёт от моего меча! — Кричи, Юнги! Проклинай его, проклинай всех, но выплесни из себя эту боль! — кричит Хосок, крепче хватаясь за прутья решётки, с больной улыбкой смотря, как раскачивается в темноте сгорбленная фигура его друга, чей голос всё громче, а проклятия срываются с губ вперемешку с завываниями.       Юнги мечется, ломает руки, срывает голос, слёзы льются из его глаз, и всё же он сдаётся этой дикой боли, этому отчаянию, сжимающему сердце. О, уж лучше бы оно было разбито несбыточными надеждами, забвением, чужим отчуждением, но не умерло бы вместе с гибелью любимого! Лучше бы Чимин разлюбил его, позабыл о нём, не вспомнив никогда, растоптал бы любовь мужчины равнодушием, но жил бы! Жил, дышал, сиял, был бы счастлив, пусть и не с ним! Он хрипит имя юноши, прося у него прощения, захлёбываясь в признаниях своей вины, а Хосок лишь смотрит и шепчет уверенья, что на всё Божья воля.       Первые рассветные лучи коснулись земли, хоть в темнице столь же сумрачно что при луне, что при солнце. Чанёль спешит и волнуется невообразимо, но покидает любимого лишь тогда, когда тот засыпает, обессиленный рыданиями. Сердце рыцаря разрывается между возлюбленным и другом, за которого он переживает не меньше.       Юнги он находит опустошённым и обмякшим, согнувшимся у решётки в три погибели. Рядом сидит бледный как смерть Хосок, холодными пальцами вцепившийся в предплечье друга. Чанёль опускается рядом с ними, молча переводит горящий взгляд с одного на другого. Да и что тут говорить, когда всем существом чувствуется: никакие слова не помогут, не спасут от гибели души, от смерти сердца! Остаётся только смотреть на агонию любви, что рассыпается призраком. Нет больше Юнги! Нет больше графа Норфолка, есть призрак без души и чувств. Мин Юнги умер вместе с Пак Чимином!

***

      Снова рассвет встаёт над Константинополем, да только солнце скорее прячется за тучи: оно не желает смотреть на то, что творится под ним, не хочет освещать своими лучами бесчеловечность и ужас, происходящий вокруг. Всю ночь, а после и весь день продолжались грабёж, насилие и убийства. Смерть от мечей крестоносцев скосила почти половину населения. Пилигримы захватили богатые дома и дворцы, вырезая семьи, живущие в них, объявляя себя новыми хозяевами роскошных палат. Их жадность не знала предела, когда они срывали золото с мёртвых тел мужчин и женщин, высыпали сундуки с драгоценностями, но… ни одно здание не пострадало от разрушений и пожаров.       К вечеру начинается дождь, что прохладными потоками смывает кровь с площадей и улиц, остужает пыл самих захватчиков, что, словно насытившиеся волки, выглядывают из своих новых домов и дворцов. А после — все тянутся к императорскому дворцу: их призвал вожак!       Намджун снова возвышается скалой перед сотнями воинов, и странная улыбка играет на его бледных губах. Он знает: любое его слово — закон и догма, не подлежащие сомнению. Это даёт невероятное, пьянящее сознание чувство всесильности, что полностью подчинило себе Белого рыцаря. «Царь и бог» будет диктовать новую волю, и её примут беспрекословно. Как кусок жирного мяса он кинул своим оголодавшим и жадным волкам этот город, накормив их досыта, и в умах каждого теперь «хозяин» будет кормить их до конца их дней! Нужно только вновь выполнить его повеление, вновь преклонить колени и голову, подчинить свою волю ему, Белому рыцарю.       Не все замечают в тени Намджуна принца Алексея. Он стоит, опустив плечи, но в глазах его ещё теплится надежда, что на голову ему наденут императорскую корону, сменив корону принца. Он ждёт этого невероятно, да только тщедушная душонка бывшего пленника всё чувствует, всё понимает… и знает. Он вздрагивает от первых слов беловолосого, и сердце прыгает от испуга, словно он не ожидал услышать этот голос. — Мои храбрые войны достойны Рая, достойны Царствия Небесного, достойны благодати!       Крики тысячи голосов возносятся в темнеющее небо, и мечи блестят холодным серебром в сумраке дождливого дня. — Так где, если не здесь — в этом священном месте, в этом великом городе, сотворённом самими богами — и есть благодать, и есть Рай? Мы дошли до него силой своего меча, храбростью своего сердца завоевали его. Разве вы не достойны этого Царствия Небесного? Разве вы, мои храбрые воины, не истинные хозяева этого города?       В ответ звучат утвердительные крики и гул одобрения, а у рыцаря улыбка ещё шире и словно пьяная. — Это наше царство! Наш город! И воля здесь должна быть только нашей! Отныне Константинополь — вотчина крестоносцев, столица новой империи, что мы нарекаем Латинской! И править им должен истинный король, а не чужак, прибившийся к стае. Мы выберем нового императора. Того, кто направлял нас, того, кто заботился о душе каждого из нас, призвав в этот поход, того, благодаря кому мы достигли этого Царствия!       Алексей начинает пятиться назад, понимая, что это конец. Он один среди стаи волков, что раздерут его на части прямо на этих ступенях… Пленник видит белозубый оскал Намджуна. — Вы боитесь? — ласково шепчет Белый рыцарь. — Нет, не так. Мало, мало боитесь!       А тот лишь мотает головой, отходя всё дальше и дальше.       Словно рык, раздаётся приказ: — Схватить. В кандалы. И в самые глубокие темницы!       Принц не сопротивляется. Зачем? Последние силы покинули его, и несчастного глупца просто волокут по мрамору в столь знакомые ему «покои», в которые он был когда-то заточён.       Смех вырывается из горла, истерия накрывает мужчину. Он смеётся над самим собой, над своей невероятной глупостью, над своей несчастной надеждой. Он смеётся во всё горло, откинув голову, с которой, словно призрак, скатилась корона, отстукивая по белому мрамору. И сквозь абсолютную невменяемость Алексей слышит имя, от которого больные глаза распахиваются ошеломлённо. — Да здравствует император Латинской империи! Да здравствует император Сокджин! Господь, благослови императора Сокджина!       Да здравствует новый император!