Чудовище

Свежий морской бриз легонько пощекотал нос и прошёлся по щекам, мягко потрепав кончики волос, едва спадающие на лицо. Киллуа невзначай поежился и неторопливо приоткрыл глаза, чуть плотнее прижав колени к груди и поудобнее умостив на них голову. В тени дерева, растущего аккурат у кромки крошечного, надёжно спрятанного от посторонних глаз густыми зарослями пляжа, солнечные лучи практически не достигали его, но порой он все же ловил на себе отголоски их палящего тепла, когда слабый ветер ворошил густую листву над головой. Впереди послышался негромкий плеск. Гон в который раз плюхнулся в воду, пытаясь удержать в ладонях только что пойманную им рыбу. Киллуа не думал, что такие большие рыбины могут так спокойно плавать на мелководье, но эта, из тех, что Гон ловил только чтобы отпустить, была у него уже, кажется, третьей. Киллуа снова закрыл глаза. А когда открыл их, Гон уже сидел рядом. — Что, уже наигрался? — поинтересовался Киллуа, не скрывая смешливых ноток в голосе, пока наблюдал за тем, как Гон вертит головой из стороны в сторону, словно собака. Избежать брызг в свою сторону он попытался лишь ради приличия; увернуться было возможно, но не хотелось. — Еще чего, — беззлобно ответил Гон, шутливо показав язык и вопреки своим же словам тут же валясь спиной на сухой песок, блаженно раскинув руки и ноги в стороны, следом за чем умиротворенно прикрыл веки. Мокрая одежда его ничуть не беспокоила. Киллуа усмехнулся, смотря за тем, как мерно прибывают к берегу волны. Его немного клонило в сон. Гон буркнул что-то сквозь дрёму, заставив отвлечься. Киллуа мазнул по его фигуре ленивым взглядом, остановился на лице, да так и приклеился. Увиденное им в миг побороло всю сонливость, заставив широко распахнуть глаза. — Эй, Гон, — удивлённо окликнул Киллуа, едва сдержав волнение в тоне. — М? — тихо промычал Гон, любопытно приоткрыв один глаз. Даже при таком редком свете его радужка озорно поблескивала. — У тебя тут это… — прежде, чем озвучить свое открытие, Киллуа вдруг подумалось, что это, должно быть, прозвучит очень глупо. Всего за секунду на него накатила какая-то совершенно детская робость. — Нет, ничего, — отмахнулся он, отвернувшись и, к своему стыду, слегка зардевшись. Допытываться до истины Гон не стал, и вскоре, когда до Киллуа донеслось его ровное сопение, он наконец осмелился повернуться. Его взгляд приковало вновь. Дыхание перехватило. На щеках у Гона расцвела едва заметная россыпь блёклых веснушек. Киллуа пригляделся. Склонил голову сначала в одну сторону, затем в другую. Подполз чуть ближе. Прищурил правый глаз, затем левый. Результат остался тот же. Не показалось. Веснушки. Просто небольшая стайка крохотных пигментных пятен, рассыпавшихся по чужим щекам. Ничего сверхъестественного или странного. И от чего-то челюсть все же свело. Он рефлекторно сглотнул выступившую во рту слюну. Гона вдруг непреодолимо захотелось ущипнуть за щеку, да посильнее. Просто чтобы убедиться. Зубы интуитивно сжались. Свою руку Киллуа остановил уже на полпути. Схватил за запястье и прижал к груди так сильно, будто обжегся. Подскочив на месте, — практически подлетев на ноги, — потряс головой, стараясь развеять внезапное наваждение. И, словно бы в приступе какой-то совершенно растерянной беспомощности, граничащей с мелкой паникой, легко, не прикладывая ровно никакой силы, пнул спящего Гона под бок. Гон подпрыгнул, точно ударенный током, и ошалело уставился по сторонам мутноватым одурелым взглядом, озадаченно хлопая глазами. Киллуа этого времени хватило, чтобы напустить на лицо косую виноватую ухмылку, прежде чем лихорадочный взгляд Гона остановился на нем. — Ах ты! — воинственно завопил он, мгновенно ринувшись с места, будто от минувшей дремоты не осталось и следа. Киллуа успел лишь заметить перед собой горящие жаждой мести глаза, искривленные в боевом оскале губы и эти проклятые маленькие веснушки на щеках, прежде чем был молниеносно сбит с ног и повален на землю. В то мгновение болезненный зуд поселился в основании его зубов.

***

Киллуа недовольно фыркнул, вперив пытливый задумчивый взгляд в белый потолок нависший над головой, и, когда с первого этажа в который раз за вечер послышался тихий весёлый смех тёти Мито, обессиленно перекатился на живот, тут же мягко ткнувшись лицом подушку. Вмешиваться в семейные посиделки Фриксов ему было до боли неловко, и в обычные дни он предпочитал иной раз отсидеться в уютной комнате Гона, оставляя за собой право расположиться на его кровати, но сегодня мысли о случившемся накануне не позволяли ему спокойно уйти в сон или хоть как-то отвлечься, наводняя собой всё сознание. Тяжко вздохнув и закрыв глаза, он немного поерзал на месте, стараясь устроиться поудобнее, поглубже зарылся носом в чужую подушку и, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, осторожно, будто бы на пробу, втянул её запах в ноздри. Свежее постельное бельё ещё пахло стиральным порошком — так, кажется, пахла тётя Мито и все к чему она прикасалась, но прижавшись теснее Киллуа различил и запах стёртой травы, практически неуловимый — так пах Гон. Ему вдруг подумалось, что чувство было ему знакомо. В мысли плавно проник подстёртый и истлевший от времени образ Мике — огромного пса, что охранял врата его родного дома столько, сколько он себя помнил. Его глаза всегда были чёрными и пустыми, словно у старших братьев — такие собаки не лают и не скулят, не виляют хвостом, не издав ни звука, бросаются в атаку только лишь с целью убить — не защитить. И все же, с этим псом Киллуа любил иногда играть. Он помнил этого пса будто кривую мощную статую, упирающуюся макушкой прямиком в небо, а сам тогда словно бы и не весил ничего и чувствовал себя меньше мыши, когда проворно цепляясь за длинную мягкую шерсть легко взбирался на его спину, стремясь добраться до холки. Эта собака, возможно, была самой страшной во всём мире, но она всегда была тёплой, и, он был уверен, в этом самом мире не было места безопаснее, чем подле неё. И тогда этот пёс впервые издал звук. Киллуа пришлось хорошенько постараться, чтобы не свалиться с его головы, когда однажды тот просто запрокинул морду высоко вверх острым кончиком носа и неожиданно растянулся в протяжном беззвучном зевке, лёг на землю, устало сложившись на длинных лапах, словно телескоп. А затем резко дёрнул ушком, слегка тряхнув головой, и совершенно по-живому, как Киллуа никогда прежде от него не слышал, тихонечко фыркнул. Этот звук поразил все его существо, точно молния, и на долю секунды Киллуа застыл, стараясь справиться с чувством, что он одним лишь своим возникновением всколыхнул где-то глубоко внутри, у судорожно дрогнувшего под грудной клеткой сердца. Тогда он, вероятно, впервые в жизни ощутил на себе, что такое обычный бесхитростный детский восторг перед такой, казалось бы, нелепой мелочью, от чего-то показавшейся самой важной. То было лишь простое мимолётное осознание, что этот зверь, несмотря ни на что, — пусть не рычит, не приносит мяч и не ластится к руке, — все же собака. Его собственная милая собака. Ошеломленная улыбка робко тронула его губы, а спустя мгновение он легко и беззаботно смеялся, зарыв пальцы в длинную вихрящуюся шерсть, стараясь вложить в это как можно больше той переполняющей ласки, что залила его до краев. Затем, словно не зная, куда себя деть, раскинул руки и всем телом припал к большому уху, легко свернув его в объятиях. В странном порыве Киллуа тёрся носом о мягкую шерсть и вдруг почувствовал, как от всей этой безумной неудержимой нежности сводит челюсть. Невыносимо. Почти до боли. И думать над этим не стал. Сейчас, вспоминая горький привкус звериной крови на языке, Киллуа стыдливо и отвращено поморщился. Нет, и все же чувство отличалось. Одно дело — быть несмышленым ребёнком, толком еще не способным контролировать свои секундные позывы, существовать лишь с целью обращать действия в раскаяние и следом об этом забывать, будто ничего и не случилось, а уже совсем другое — сталкиваться с этим уже будучи без пяти минут взрослым и вполне себе здравомыслящим человеком. Киллуа хотелось верить, что он мыслит здраво. С нижнего этажа снова раздался приглушённый хохот, но на сей раз Киллуа различил в нем и голос Гона. Он цыкнул. Воспоминания развеялись неясными очертаниями и унеслись прочь — туда, откуда пришли всего минутой ранее, и баррикада, отделявшая Киллуа от падения в бездну, одряхлела и развалилась под собственным весом. На ум опять пришли веснушки и Гон, мирно сопящий себе под нос. Словно вновь оказавшись там, Киллуа мгновенно потерялся и разомлел в том трепетном тепле, что наполнило собой каждую частичку его тела, когда он наблюдал за тем, как Гон спит, доверчиво распластавшись по песку, словно Киллуа и впрямь этого доверия заслуживал, как никто другой. Киллуа таял, проваливаясь в тот светлый мир, в котором Гон был рядом, а через пять минут нашел себя все в той же комнате, практически задыхаясь от прижатой к лицу подушки. И, с раздражением разжав челюсти, выпустил изо рта кусок наволочки, насквозь мокрый от слюны.

***

Еще в первый день своего пребывания на родном острове Гона, Киллуа, не придавая этому особого значения, не стремясь выяснить причин, и потому оставив этот факт записанным на подкорке просто в качестве данности, краем сознания отметил, но в полной мере это странное неизведанное он ощутил на себе, почему-то, именно сейчас. Солнце на небосводе медленно клонилось к берегу, часы отмеряли без пяти пять, по дому витал пряный аромат печеной картошки, а кастрюля, стоящая на плите, безобидно шкварчала и булькала с кухни чем-то вкусным уже не первый час. Весь этот дом, как и его обитатели, словно бы жил по каким-то своим негласным правилам, в которые Киллуа не посвятили, и, вероятно, именно поэтому сейчас он неприкаянно сидел за большим обеденным столом в полном одиночестве, ожидая, пока его отчуждение наконец прервется каким бы то ни было вмешательством извне. Но бабушка Абе на удивление бодро ускакала куда-то еще ранним утром, Гон по пути домой решил искупаться в болоте с лягушками, за что в принудительно-приказном тоне был немедленно отправлен отмываться, как только ступил за порог, а тётя Мито корпела над ужином, вежливо, но неумолимо отказавшись принимать любую возможную помощь. И теперь Киллуа остался наедине с тем, чего так старательно избегал все последние дни. За прошедшие две недели скука стала его злейшим врагом, ибо когда ему было скучно — он думал, а думал он всегда качественно и много, что иногда все же бывало полезно, но по большей части приносило лишь колкий дискомфорт. Общество Гона, хоть в данной ситуации и было не менее опасно — скучать не позволяло, порой и вовсе заставляя позабыть о том, что Киллуа вообще что-то гложет, но быть подле него постоянно, вопреки их неразлучности, парадоксально, оказалось задачей сложной, потому что тех малых пробелов во времени их общения, вроде сна или похода в ванную, паразитам, неустанно копошащимся в его черепной коробке, все же было вполне достаточно, чтобы окончательно доконать его еще в день своего случайного появления на свет. Две недели в такой нервозной обстановке, словно стремясь заявить о себе во всеуслышание, упрямо лезли наружу, формируя в нем все новые и новые вредные привычки просто с космической скоростью, и Киллуа даже не успел спохватиться, когда в столовую, неся в руках стопку белоснежных тарелок, впорхнула тётя Мито, да так и остолбенела на пороге, озадаченно и удивленно распахнув глаза. — Ты чего это? Её растерянный голос вывел Киллуа из состояния ступора, и он мгновенно разжал зубы, отпуская из рта согнутую костяшку указательного пальца, следом за чем быстро спрятал руку. Взгляд тёти Мито изменился, когда она проводила его движение глазами и нахмурилась. Меж ее бровей легла глубокая напряжённая морщинка, которой Киллуа прежде не видел, хоть и часто замечал, как смешно она кривила лицом в мимическом выражении напускного недовольства. Она торопливо подошла к столу и громко звякнула тарелками о его поверхность, а затем все тем же семенящим сбивчивым шагом, с потрохами выдающим в ней неясное Киллуа смятение, в мгновение ока оказалась рядом с ним. — Дай, — строго приказала Мито, требовательно протянув ладонь. Киллуа, развернувшись к ней вполоборота, с непониманием оглядел ее, поджав губы, и с мрачным сомнением протянул свою руку в ответ. Его пальцы мягко легли в тёплую женскую ладонь, и Мито, быстро отодвинув для себя стул рядом, рухнула на него не глядя, со средоточением рассматривая чужие руки. В тот момент Киллуа вдруг впервые в жизни хватил холодный зыбучий стыд за то, что его кожа была такой белой. На фоне загорелых натруженных рук Мито, его собственные смотрелись почти что жалко и будто бы совсем неуместно, и, возможно, будь они хоть на тон темнее, может быть обилие маленьких глубоких красных ранок, рассыпанных по грубым тонким костяшкам, было бы не так вопиюще заметно. Пальцы Мито всего на мгновение легонько дрогнули и сжались, когда ее глаза встревоженно распахнулись, а брови взметнулись вверх. — Это ничего, правда, — от чего-то осипшим голосом постарался уверить Киллуа, но лицо Мито вдруг снова стало донельзя серьёзным и собранным, когда она резко поднялась с места. — Сиди здесь, — потребовала она, а затем двинулась с места и через секунду плавно обогнула стол. Не дойдя до большого шкафа с посудой всего пару шагов, Мито невесомо упала на четвереньки и, подползя к деревянным непрозрачным дверцам снизу, с громким скрипом отперла их. А еще мгновение спустя снова сидела напротив и сосредоточенно обрабатывала чужие руки. Она молчала, а Киллуа было неловко ей возразить. Глядя на ее скорбно поджатые губы, будто в том была лишь её вина, Киллуа, по правде, не мог вспомнить, делала ли его родная мать для него что-то подобное хоть когда-нибудь. Вспомнить не получалось. Когда на одном из его пальцев появилось аккуратное колечко из пластыря, Мито наконец заговорила, не поднимая глаз: — Скажи, Киллуа, тебе здесь нравится? — будто невзначай бросила она и принялась за следующий палец. — К-конечно! Здесь замечательно, спасибо вам за гостеприимство и… — неловкие попытки Киллуа собрать себя в кучу прервал вкрадчивый голос Мито, вновь возникший словно из ниоткуда. — Почему ты так нервничаешь? — весь ее тон был наполнен какой-то неуловимой прозрачной печалью, которую Киллуа легко читал между строк, но не мог понять. — Это вовсе не так, — поспешил оправдаться он. — А зачем ты? — Мито мягко качнула его руку в своей. — Тебя же что-то беспокоит, не так ли? И это что-то находится здесь, — вопреки ее интонации, она не задавала вопросов, лишь констатировала факты, как если бы видела Киллуа насквозь. В груди опустился тяжёлый камень, и вместе с тем у Киллуа возникло чувство, будто тот потащил его следом, куда-то вниз. Слишком глубоко чтобы дышать. Он не смог дать ответ, потому что дыхание предательски покинуло его, и вернуть его все никак не получалось. Мито посмотрела на него прямо и неуклонно, и этот взгляд беспрепятственно достиг его даже в той глубине, куда едва доставал солнечный свет, этот взгляд Киллуа узнал. Такой честный и открытый, — совершенно свободный и нежный ко всему, на что способен упасть, до чего способен дотянуться, — и Киллуа подумалось, что именно этот дух обитает здесь, в этом доме, именно он ему непонятен и чужд по своей природе. Его он хотел бы постичь. — Я хочу чтобы этот дом был и твоим домом тоже, — со словами, слетевшими с губ Мито так просто, в Киллуа что-то шелохнулось и замерло. Его собственный дом вдруг показался каким-то далёким и совсем нереальным, будто бы несущественным. Мито вдруг улыбнулась, тепло и искренне, — Потому что ты здесь самый желанный. Пожалуйста, помни об этом. И не переживай больше по пустякам. Киллуа замер. Он опустил глаза вниз и поджал губы. И молча кивнул. Внутри него затеплилось крошечное счастье. — Спасибо вам, Мито, — почти шёпотом выдохнул он спустя минуту оглушительной бездвижной тишины. Ему хотелось раствориться в этом мгновении. — За все. — Конечно! Обращайся, — уже весело ответила Мито, выпуская из рук его пальцы, сплошь покрытые пластырями, разгоняя навождение. Киллуа с затаенным трепетом оглядел их и спохватился, когда Мито поднялась со стула и сделала шаг в направлении к кухне. — Постойте! — остановил её он уже на полпути и вновь по-детски запунцовел лицом, стоило ей обернуться. Но, преодолевая лютое смущение, он все же спросил: — Вам когда-нибудь хотелось укусить кого-то? — Мито как-то вся тут же напружинилась и озадаченно поглядела в ответ: — Укусить? В каком смысле? — она выгнула бровь, но выглядела вполне серьезно. — Ну… — Киллуа стушевался и принялся теребить кусочек пластыря ногтем, где-то под сжатой ладонью. — Не как если бы вам хотелось кому-то причинить боль, или хоть как-то навредить, но как будто другого способа выразить… — он запнулся. — Чувства у вас нет. — Вот как… — понимающе протянула Мито, приложив пальцы к губам, и ее лицо в момент приобрело то самое выражение, которое бывало у Гона, когда он решает математический пример. — Ну, лично я с таким не сталкивалась, но… — она зажмурилась, будто упорно вспоминала что-то. — Когда я была маленькой, у бабушки, живущей в порту, к которой я время от времени захаживала, чтобы принести цветов, я любила играть в псокошкой. Если долго чесать ее за ушком, или ещё где, она начинала крутить головой, повизгивать и кусаться, но все еще ластилась и махала хвостом, как обезумевшая. И тогда бабушка смеялась и говорила, что это так она выражает любовь. Я думаю, это подходит? — неуверенно подытожала Мито, пожав плечами. — А ты чего интересуешься? — внезапно пришло озарение к ней. — Укусить кого-то хочешь? — заговорщицки понизила тон она, и от этого Киллуа прошиб холодный пот. — Мне кажется, у вас что-то горит, — слабо выдавил он, в надежде увести Мито со следа. — Вовсе нет, — уверенно парировала Мито. На ошарашенный взгляд Киллуа она лишь усмехнулась и легонько стукнула пару раз кончиком указательного пальца по своему носу. Киллуа пришёл к выводу, что эту женщину он немного боится. Из-за сходства с Гоном в частности. — Так… — Мито еще собиралась что-то сказать, но не успела. — Я вернулся! — победно подняв руки в воздух, в столовую вывалился Гон, с небрежно закинутым на плечи полотенцем и капающими от воды волосами. Мито злобно сверкнула глазами в его сторону, и Киллуа облегчённо вздохнул, поняв, что на этот раз он спасён. — Эй, кому говорила тщательно вытирать голову, хочешь простудиться, а? А ну брысь отсюда! — прикрикнула Мито на в миг поникшего Гона. Тот, столкнувшись со стеной негодования в лице тётушки, примирительно поднял руки и тут же поспешил ретироваться задним ходом, туда, откуда только что пришёл. Как только только Гон исчез из столовой, Мито обречённо вздохнула и перевела взгляд на непринуждённо смявшегося Киллуа, постаравшегося стать как можно более незаметным. — Ты салаты резать умеешь? — только и сказала она, к счастью для Киллуа, как бы поставив точку в их разговоре. Десятью минутами позже, когда стол уже был накрыт, а все обитатели дома в сборе, перед тем как приступить к пище, Фриксы привычно в унисон затихли, и Киллуа впервые затаил дыхание вместе с ними. Он не знал, каким богам молится эта семья, и богам ли вообще, но всеми силами постарался направить все свои мысли туда же, куда отправляли свои слова благодарности и они. Закрыв глаза, в тот момент Киллуа больше всего на свете пожелал быть их частью.

***

Киллуа не был уверен, играет ли Гон в догонялки, или же просто бежит так быстро, как только может, но на всякий случай старался всегда держаться поблизости — ровно настолько, чтобы не отстать. Если же это всё-таки была игра, он надеялся взять измором, — несмотря на свою выдающуюся скромность, он все же не оценивал выносливость Гона наравне со своей, — но вот уже час как они дважды оббежали весь остров, на обход которого в канун прибытия им потребовался целый день, а он все также неизменно упирался взглядом в чужую спину, даже когда его собственное дыхание потихоньку начинало сбиваться. Когда он наконец попробовал окликнуть Гона, тот лишь лукаво зыркнул из-за плеча и насмешливо высунул язык, тут же отвернувшись и прибавив в скорости. Всё-таки догонялки. Киллуа уязвленно цыкнул и, отмерив последнюю каплю своего терпения, сделал рывок. Подошва легко оторвалась от земли, вскидывая облако сухой дорожной пыли к небу, и Киллуа молнией метнулся по косой до ближайшего толстого дерева, растущего у тропинки. Напрыгнув, он оттолкнулся от его твёрдой вертикали, отрекошетив, словно пуля, точно перпендикулярно, и этого импульса вполне хватило, чтобы одним махом сбить Гона с ног, по инерции повалившись вместе с ним по наклонной оврага, что был за линией дороги. Мир вокруг начал неистово вращаться, смазав очертания сплошным зелёным маревом, и все, что Киллуа мог расслышать сквозь треск веток и гул в ушах был смех Гона. Вероятно, на что-то подобное тот и рассчитывал с самого начала, и теперь в сознании Киллуа его оглушительный хохот плотно сплелся с ощущением падения кубарем по склону и болью, то и дело кусающей спину. И когда они наконец достигли ровной поверхности, что одним толчком раскидала их друг от друга, точно невесомых куколок из соломы, разорвав хрупкое скомканное хитросплетение рук и ног, Киллуа оказался в её объятиях из мягкой травы немного ошеломленным, но и немного счастливым, когда понял, что в унисон с Гоном слышал и собственный смех тоже, как слышит и до сих пор. В такие моменты ему вдруг являлось совершенно чёткое, невероятно ясное осознание одной простой незыблемой истины, которую возможно взять в толк лишь точно зная ее в лицо, хоть раз ощутив на себе ее касание. Но почему-то именно это абсолютное знание вопреки его воле всегда ускользало, стоило этим секундам унестись прочь. Его будто бы и не объяснить, но не удержать при себе, потому что Гон, только Гон, — один во всем мире, — единственный, понимает это, да и не существует его, этого знания, вне этих мгновений, ибо вне их двоих оно просто не имеет смысла и значения. Потому что каждая игра, каждый мимолётный жест — это способ общения, диалог. На этом языке говорит Гон, и этот язык сам Киллуа понимает лишь едва-едва, но отвечает, потому что не может не отвечать. И почему-то порой кажется, что до их встречи Киллуа был и слеп, и глух, а сейчас стал глуп и в этой глупости, к своему изумлению, он был счастлив как никогда. Как всегда хотел быть, и как совсем того не заслуживал. И все же был. Киллуа перевел дыхание — воздух показался необходимым и желанным. И посмотрел на Гона. Улыбка тенью прошлась по его губам, когда он заметил, как тот жмурится от лучей солнца, спадающих на лицо, лежа совсем близко, и пропала, стоило сердцу неприятно йокнуть. Если этого чувства не станет — он умрёт, подумалось ему. Просто растворится в воздухе и исчезнет, не оставив от себя ни крови, ни пепла, а вместо него уже будет совсем кто-то другой. Этот кто-то будет всегда ему противен, и он никогда больше не посмотрит в зеркало, потому что себя там уже не увидит и не узнает. Это будет кто-то другой, потому что себя Киллуа не простит. — Эй, Гон, — зовёт он, и Гон приоткрывает глаза, только чтобы искоса глянуть в ответ и снова опустить веки, потому что слушает. — Можешь пообещать мне кое-что? — Гон снова косится несколько взволнованно, но после, не задумываясь, кивает в такт словам. — Что это? Киллуа какое-то время выверяет слова, будто бы сапёр, выбирающий верный провод, и когда он наконец собирает себя воедино для оглашения итога своих размышлений, то отводит взгляд и каменеет, словно статуя: — Гон, обещай мне, — он мнётся и делает паузу. — Что если я когда-нибудь наврежу тебе, ты никогда меня не простишь. На секунду показалось, будто давно гниющую конечность после всех мучений, что она принесла наконец отрезали, но на смену облегчению пришла неприятная горечь. — Но, Киллуа, — лишь слегка удивлённый, голос звучит чётко и громко, словно все остальные звуки поставили на паузу, и Киллуа мелко вздрагивает и смотрит, округлив глаза, прямо на Гона, ловит каждое слово: — Это невозможно. — Но почему? — Киллуа поднимается на локтях и досадливо хмурит брови. — Знаешь, — задумчиво тянет Гон. — Мне трудно представить, что такого ужасного ты можешь сделать, чтобы я тебя после этого не простил. Я имею ввиду, ты же Киллуа! — усмехается он, расслабленно откидываясь на щекотящую зелень, будто его слова совсем ничего не значат. — Не думаю, что есть что-то, чего я бы не позволил тебе сделать с собой, — после сказанного с секунду он хмурится и добавляет: — С собой. Если ты вздумаешь обидеть бабушку или тётю Мито, или кого еще из наших друзей — я тебя стукну, — доверительно сообщает он, кивая со знанием дела. — Ну, а со мной — все что хочешь, правда. Мне все равно. Киллуа открывает рот, а потом закрывает, потому что просто не знает, что на такое можно ответить. Безумная помесь эмоций, забурливших в груди, стала совсем неясным маслянистым пятном, слишком размытым для понимания, и из него он выхватил первую, что попалась под руку, самую знакомую и безопасную: — Да как ты вообще можешь так говорить? Ты идиот, да? — гневно воскликнул он, поддаваясь навстречу, готовый схватить Гона за шкирку и встрясти, пока не выветрится вся дурь, данная при рождении и приобретённая при жизни. — А что в этом такого? Ты мне друг или кто? — зло сверкнув глазами, вступился за себя Гон, встрепенувшись и также прильнув вперед, приподнявшись. — Ты… — Киллуа почувствовал, как от всего этого мрачного раздражения и злобы его начинает внутренне потряхивать. — Больше никогда такого не говори. Никому. Понял? — прорычал он, не скрывая угрозы. — Или что? — с провокацией в голосе выплюнул Гон, прищурившись. Киллуа окончательно вспылило. Ограничители будто сорвало вместе с петлями, стоило этому нахальному выражению проступить на лице напротив, потому что в эту секунду Киллуа в полной мере окончательно осознал, что Гону действительно было плевать на себя. И ему будет плевать до тех самых пор, пока он вдруг сам не найдёт себя полностью изуродованным, сломанным, уничтоженным, а затем и разрушенным до основания, совершенно пустым и без шансов вернуть все, как прежде, и тогда он об этом обязательно пожалеет, и будет жалеть до конца своих дней, о том что когда-то так просто доверился кому-то столь отвратительному, парой слов подарив ему всего себя. Отдав, как дешёвую безделушку. И виноват в этом будет только один единственный в мире человек. Чудовище, которому вдруг стало интересно: а каково это — иметь счастье? И без остатка утопив себя в этой жгучей больной обиде, Киллуа оскалился и даже не посмел себя удержать, когда сам ринулся вперед, схватившись обеими руками за чужое предплечье, рванул на себя и остервенело впился зубами в кожу, что было мочи. Со всей своей горечью и сожалением о том, в чем был всецело виновен, как не погляди. О чувствах, которые не мог передать ни словом, ни делом. Совсем не так, как того хотел бы. Как не хотел вообще. И тут же отпрянул, внезапно ощутив железный вкус крови, почти что раскалённой, заплясавшей на губах и языке. Сам себе не поверив, прижал рукав ко рту и потупленно уставился перед собой, не в силах сконцентрировать взгляд где-либо еще. — Эй, а это еще за что?! — недовольно вскрикнул Гон и схватился за раненое плечо. — Да потому что так будет! — отчаянно выпалил Киллуа и побито скорчился, точно в муках. Стараясь не выдать подступающих слез. — И больнее будет! Понял? Гон смерил его тяжёлым цепким взглядом и отвернулся, совсем по-звериному что-то буркнув себе под нос, а после нерасторопно поднялся с травы и принялся лениво отряхивать себя от листвы, прилипшей к одежде во время падения. По телу Киллуа пробежал холодок, когда до него дошло, что тот, наверное, понял. Понял, и теперь все будет потеряно, отныне безвозвратно и навсегда. И как сегодня уже не будет, ни завтра, ни когда-либо еще, потому что это самое завтра Киллуа только что разрушил лично, абсолютно осознанно. Из-за страха. Но следом Гон протянул ему руку. — Знаешь, Киллуа, ты меня недооцениваешь, — пренебрежительно буркнул он, надув щеки, — Если думаешь, что одного укуса будет достаточно, чтобы меня обидеть. Тем более навсегда, — Киллуа непонимающе смотрел на протянутую ему ладонь, словно не мог осознать, что именно видит перед собой. И переведя взгляд выше, вдруг совершенно неожиданно наткнулся на нечто необъяснимое. Гон уставился сверху вниз, и его абсолютно чёрные глаза насмешливо сузились, когда их взгляды встретились. Растянувшись в каком-то ужасающем подобии человеческой улыбки, он легкомысленно добавил: — Тем более такого укуса. Руки Киллуа подрагивали, когда он протянул свою ладонь в ответ, и Гон легко потянул его с земли к себе, наверх. В горле стоял липкий горячий ком. — Ой, тут поле цветёт! — воскликнул Гон, тут же теряя всякий интерес к произошедшему, и Киллуа контуженно отшатнулся, заслышав в мгновение изменивший тон голоса. — Давай для Мито соберём, а? Ты подаришь ей букет, а я тогда тихонько заберусь на второй этаж, — и полушёпотом с совсем непонятным скользким смешком добавил: — Она меня убьёт, если подумает, что я опять обнимался с лисомедведем, — он обернулся и подмигнул, будто бы все было в порядке вещей, но Киллуа не нашел в себе сил ответить. Стараясь с головой окунуться в отбор идеальных цветов для Мито, Киллуа, сам того не желая, все еще прокручивал в уме ту ухмылку, которой одарил его Гон, когда говорил о случившемся так, словно это был сущий пустяк. Даже если его язык был Киллуа еще совсем чужд и неясен, этот ощер он узнал. Это был вызов, перчаткой брошенный в воздух. Прямой и голодный. И Киллуа впервые в жизни испугался этого больше, чем себя самого. Вырвав из грязи очередной сорняк с корнем, Киллуа никогда не был уверен в чем-то настолько непогрешимо — сегодня он прикоснуться к чему-то страшному, необъятному, вне всяких сомнений куда более существенному, чем все его желания и пороки вместе взятые и преумноженные. Такое чувство возникает в ясную погоду перед самой страшной грозой, и это он ощущал отчётливо, вспоминая, как в тот миг под его рукой Гон даже не шелохнулся. И, может быть, когда-нибудь он укусит Гона снова, а Гон ему снова это позволит, но на этот раз Киллуа знал точно — он сделает все, чтобы этого никогда не случилось. Каким бы чудовищем ни был Гон.