Damaged

«Красота будет вокруг меня». Дом Кукол

Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута, Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом. Во тьме я вижу дали иноземные, Где милосердие правит и свет над берегами, Где нас нет

1

Тук. Тук. Тук. Древко красного карандаша методично ударяет о лаковое покрытие тяжелого стола. От каждого этого звука что-то внутри Сереги сжимается до дрожи. Он греет между коленок замерзшие от ледяного пота ладони и сжимает челюсти почти до хруста, задавливая дробный стук зубов. Директриса Эдита Павловна медленно листает личное дело, вдумчиво знакомясь с содержимым каждого листа. Светло-голубые, будто водянистые глаза под хищно зауженными к вискам очками сощурены. Единоличная Фемида его недолгой и не особо ценной жизни всегда подходила к делу с осознанием собственной важности. Серёга впервые оказался в её кабинете. Здесь всё пахнет старостью. Пылью. Сыростью. Слабо замаскированная бедность топорщится из каждого угла. Центр композиции по закону — громадина широкого стола, созданная будто специально чтобы наводить трепет на всех, кто будет сидеть перед ней в ожидании своей участи. Когда-то этот стол, вероятно, был презентабельным, теперь же стыдливо прятал от солнца вышарканность светло-сосновых боков. Стены, отделанные тонкими деревянными лакированными пластинами, сохранили темные прямоугольники в тех местах, где на них когда-то висели портреты. Неудобные стулья на витых деревянных ножках злобно поблескивали на посетителей засаленными сидушками. Но это всё: эта слабость, старость, — не значили ничего. Перебить хребет этот древний монстр мог в любой удобный ему момент. Серёга судорожно искал, за что зацепиться взглядом. Но над столом висел только портрет сурового Президента, а его холодные неживые глаза пугали Серегу куда больше директрисы. Он всё время вынужденно соскальзывал на неё взглядом, становясь невольным свидетелем, как безжалостное солнце высвечивает толсто лежащий слой пудры на дряблой старушечьей коже. Эдита Павловна издала каркающий звук. Не просто кашель. Она была готова вынести приговор. Серега неосознанно ссутулился и сжался на своем стуле еще сильнее. Ему еще никогда не было настолько холодно. — Ну, Разумовский, — начала она, пролистывая тощую папку как короткометражный фильм о его, Серёгиной, жизни на ускоренной перемотке. Тот тяжело сглотнул и поднял на неё короткий взгляд. — Победитель городской олимпиады по математике, — с одобрением начала она. — Победитель творческого конкурса «Моя Малая родина». Снова математика. Благодарность от учителя за прилежание. Она открыла личное дело на последнем листе и выразительно замолчала. Стук карандаша резко оборвался. Ей не нужно было говорить вслух, Серега знает наизусть, что там написано. «Подрался с двумя старшими мальчиками. Одному повредил глаз, другого до крови укусил за щеку. Оба мальчика находятся в травмпункте. ПРОСЬБА НЕМЕДЛЕННО ПРИНЯТЬ МЕРЫ!» Эдита Павловна долго посмотрела на Серегу и скептически протянула: — Ты одаренный мальчик, Сергей. С одаренными мальчиками очень часто, — на этих словах её голос лязгнул металлом. — Очень часто. Бывают проблемы. Тук. Тук. Тук. — У меня будут с тобой проблемы, Разумовский? Здесь и за меньшее могли отправить в корпус №1. Говорят, в этом корпусе одиночные комнаты-камеры, где некоторые становятся сами не свои. Говорят, за малейшие проступки наказывают, начисто лишая еды. Говорят также, что был один мальчик, который вернулся из корпуса №1 и прирезал соседей по комнате деревянной линейкой. «Брехня», — возмущенно орут обычно на последнее. «А ты пойди проверь, если не слабо», — дерзко отвечают им рассказчики. Но если бы она приняла решение отправить туда — сказала бы сразу. Она бы не стала задавать этот вопрос. Вопрос — это его шанс. Так может… Еще не смея поверить своему счастью, Серёга отчаянно замахал головой из стороны в сторону. — Нет, — тихо ответил он. — Со мной не будет никаких проблем, Эдита Павловна. Никаких проблем. «Старшие мальчики» — отбросы даже местной кастовой системы, — встретили его сегодня в длинном узком перешейке, ведущем в столовую. Серега замешкался и отстал от своей группы. В коридоре, где старый разбитый паркет покрыт затёртой красно-серой ковровой дорожкой (её стелили к майским праздникам и еще не успели убрать), стоял невыносимый запах кислой капусты, от которого, тем не менее, пустой желудок сворачивался тугим урчащим узлом. Дальнее окно открыто, теплый ветер надувал занавески тугими белыми парусами. Серега невольно залюбовался ими, живо воображая, как по неспокойному морю плывет флотилия с белопарусным судном в авангарде. — Слышь, малой, — глухо начал один, высокий и крупный, со свиным рылом, оттирая Серегу плечом к стене. — Ты не спеши. — Что? — рассеянно ответил Серёга, с трудом возвращаясь из слишком живого видения. — Через плечо, — резко и быстро бросил второй, худощавый почти-подросток, стриженный «под троечку». — Там к обеду пирожки дают, с капустой. Так вот свой не жри. Сюда принесешь, понял? А иначе… Он выразительно поднял к лицу Сереги костлявый кулак с ссаженными костяшками. Серега и раньше видел этих двоих. Их личное знакомство было лишь вопросом времени. Желудок жалобно заурчал. Серега низко опустил голову, чувствуя, как руки прошибает ледяной дрожью. Ему нужно кивнуть. Не поднимать глаза. Пройти мимо. Такие уж правила. Нужно вынести им еду. Это не трудно, ему хватит и тарелки супа. Это не унизительно: всего лишь сделать то, что они хотят, и выиграть еще несколько дней спокойствия. В груди невыносимо зажгло, будто кипящим маслом облили солнечное сплетение. Подбородок толкнуло вверх. Столкнуло взгляд с маленькими светлыми глазками свиноподобного. «Это нечестно». «Несправедливо». Руки сжались во вмиг похолодевшие кулаки. Серега поджал губы и покачал головой. — Не принесу, — тихо, но твердо ответил он, сам шалея от этой наглости. Мальчишки удивленно замерли. — Слышь, — свиноподобный толкнул кореша в плечо. — Зацени, малой-то совсем страх потерял. — Похоже на то, — змеёй прошипел второй и стянул в кулак рубашку на груди Серого, грубо отталкивая того ближе к стене. — Но мы поможем его найти. Что, мелкий, страх обронил? Давай-ка поднимай. Никаких проблем. Серёга никому не доставлял раньше никаких проблем. Но он не помнит, что было дальше. Что было дальше, он узнает только из докладной записки.

*

Воспитанникам запрещено хранить любые металлические предметы. Проверка кроватей, тумбочек и скудных личных вещей может быть произведена в любое время, если кому-то из воспитателей «покажется», что он что-то видел. В столовой жесткий учет алюминиевых ложек. Однажды в смену сдали вилку без одного зубца — с тех пор вилки у них забрали. Серега знает слишком хорошо, что его ждёт. Как только двое выйдут из травмпункта, они захотят кровавого реванша. За факт неповиновения от совсем еще пацана. За эти слухи, которые теперь шлейфом стелятся за ним. «Отбрил их». «Да их уделала какая-то малявка». Каждым этим слухом они захотят заткнуть ему глотку. А чтобы было неповадно — на глазах у прочих, кто тоже решил приподнять голову. Серёга чувствовал это как нестерпимый зуд с их стороны, и он усиливался от часа к часу. Медлить было нельзя. Воспитанникам запрещено хранить любые металлические предметы. Но есть умелец, который делает небольшие острые пики и ножи из дерева — они здесь называются дротики. Смертельно острая тонкая щепа на рукоятке. Легко прятать, легко носить с собой и класть под подушку. Убить не убьешь, но покалечить можно сильно. Серёга не раз замечал такие у старших. Имя этого умельца строго запрещено трепать. Если такие дротики при тебе найдут воспитатели — сам дурак, молчи и терпи даже под угрозой высылки в Первый, но не сдавай, иначе — тёмная. Судя по тому, что местному торговцу оружием еще не устроили показательную порку, пока никто не сдал. Но Серёга всегда был сообразительным. Всё, что он пока вычислил, это кличку и комнату. Не с какой-то целью, просто из любопытства. Он никогда не думал, что ему может понадобиться эта информация. На утреннем построении Серёга сказался больным, и вместо уроков пошел в крыло средней группы. Шел по опустевшим коридорам, часто оглядываясь, стараясь держаться ближе освещенным местам и воспитателям. Жаль, что ярко-рыжая макушка выдаст его в любой толпе: таких на весь приют не больше трёх. «Наверное, рыжих бросают реже». Дойдя до нужной комнаты 4-04, он тихо постучал, снова воровато оглянулся и интуитивно поджал плечи. За дверью — глухая тишина. «Какой же дурак», — нервно подумал Серёга. — «Ведь он наверное тоже на уроках. Или на завтраке». Когда он уже мысленно смирился с неудачей, дверь с тихим скрипом отворилась в темноту. В проёме показался мальчишка, совсем мелкий, не намного старше самого Серёги. Тощий, сутулый, со встрепанными тёмными волосами, в майке и растянутых на коленках спортивных штанах, он босой ногой чесал щиколотку. Кажется, ни на уроки, ни в столовую он не собирался. Хотя на вид он был Серёге ровесником, у парнишки был внимательный и слишком взрослый тёмный взгляд, настороженный, как у взрослого зверя. Он оглядел Серёгу, задержавшись на рыжей макушке и аккуратно застегнутой под горло отглаженной серой рубашке — слухи здесь расходятся быстрее воздуха. — Волк?.. — шепотом позвал Серёга. Тот дернул головой и приложил палец к губам. Отошел вглубь комнаты, пропуская гостя. Быстро плотно закрыл дверь за ним на щеколду. Щеколда! Настоящее богатство в этом месте. Серёга не успел оглядеться. Замер и крепко зажмурился, чтобы привыкнуть почти к полной темноте. — Я о тебе слышал, — хрипло, простуженно начал хозяин комнаты, уверенно обходя Серёгу по дуге и открывая какие-то звенящие мелочами ящики. Помолчав, добавил: — Ты ещё мельче, чем рассказывают. — Мне десять! — возмутился Серёга. — Не ори. — Я еще вырасту, — уже тише добавил он. Тот скептически хмыкнул и раскатисто шмыгнул носом. — Надеюсь. Тем временем, Серега стал различать очертания предметов. Письменный стол, шкаф, три пустые двухъярусные койки. Окно плотно заткнуто покрывалом. С ума сойти. Комната на шесть человек! Серёга о таких только слышал, но слухам не верил. Сам он жил в гигантской «казарме» на двадцать двухъярусных коек, и свято верил, что все остальные жилые помещения в здании такие же. — Не похож ты… — задумчиво проговорил мальчишка, продолжая шарить в недрах ящика стола. — На кого? Тот обернулся и внимательно посмотрел Серёге в глаза. — На того бешеного, который Свинью и Хромого уделал чуть не на глазах всех их корешей. Как тебя вообще в Первый не сослали. — Лучше бы сослали, — кисло ответил Серёга и переступил с ноги на ногу. Заметив это, мальчишка кивнул на койку. — Садись. Моя нижняя, в углу. «Нижняя в углу» — оказывается, как мало надо, чтобы в сердце Сереги впрыснуть небольшую, но болезненную дозу кислого яда зависти. Он вздохнул и сел на кровать, аккуратно заправленную тонким колючим покрывалом в зелёный квадрат. Сжал ладони на коленях. Вскоре мальчишка подошел, неся что-то в руках. Сел с другого края от Сереги, подвернул под себя ноги по-турецки и стал молча выкладывать между ними на клетку покрывала свои богатства: простую острую щепу, сточенный острый колышек, кастет, и в конце — настоящий, то есть металлический, самодельный клинок. Тишина прерывалась только его хлюпающими вдохами. Разложив весь ассортимент, мальчишка нервно закусил губу и как-то по-взрослому устало потер глаза. Он вообще всё делал слишком по-взрослому. Будто прожил уже лет сто и очень, очень устал от происходящего. — Вляпался ты, малой, — с досадой бросил мальчишка. — Меня Серёгой зовут, — грустно ответил тот и тяжело вздохнул. Сам, мол, знаю, что вляпался. Робко провел пальцами вдоль лезвия кинжала и бросил на мальчишку осторожный взгляд исподлобья. «Можно?» Тот в ответ пожал плечом, что Серёга однозначно расценил как разрешение. Поднял клинок ближе к лицу, с восхищением оценивая приятную тяжесть и прислушиваясь к непривычному металлическому холоду. — Смотрю, губа не дура, — мальчишка хмыкнул и с теплотой добавил: — Я его этой ночью сработал, из жестянки. Первый, кто так хорошо получился. Серега посмотрел на него из-за лезвия. — Тебя поэтому Волком зовут? Тот непонимающе нахмурился. — Ну, потому что по ночам работаешь, — пояснил Серёга и сбился: как-то слишком нелепо и по-детски это здесь прозвучало. — Волки — ночные животные. Мальчишка долго посмотрел на него и громко шмыгнул. — Волк — потому что Волков. А у тебя как фамилия? — Разумовский. — Как-как? — Разумовский. — Да, с тобой потяжелее будет. А прозвище есть? — Нету. Серёга я. Мальчишка забрал у Серёги кинжал и стал любовно натирать его краем майки. — Свин и Хромой — они приходили ко мне, — нехотя бросил он и поднял напряженный взгляд. — Спрашивали, что есть, чтобы проучить одного мелкого рыжего паршивца. Серега тяжело сглотнул, но встретил взгляд прямо. В этот раз Волков рассматривал его очень долго. Видимо, не дождался чего-то. Выдохнул, ссутулившись. Резко, с каким-то хриплым взрыком, соскочил с кровати и широко зашагал по комнате. — Что ты глаза-то на меня сидишь лупишь? — хрипло крикнул он на Серёгу, раскинув руки. — Ты не понимаешь что ли, о чем я говорю? Не понимаешь, что будет? Ты что натворил-то, дурила, они же отморозки. Они тебя и убить могут! Серёга от этой резкой перемены сначала рот разинул от удивления. Затем нахмурился и зло сжал кулаки. А затем выдохнул. Съёжился и закрыл вмиг запылавшее лицо руками. Что он мог сказать? Да, он дурак. Да, за этими двоими тащился вонючий ворох слухов: младших они обижали крепко. Да, обидеть и его им ничего не стоит. Зачем он это сделал? — Я не знаю, как так вышло, — тихо сказал он. — Я не хотел, оно… само. Он убрал от лица ладони и упрямо посмотрел на Волкова: — Но если уж так случилось — что мне ещё делать-то? У меня нет вариантов. Может, я хотя бы раню их, если… ну, когда… Мальчишка посмотрел на него с состраданием. — Если? Когда? У тебя план-то есть? Серёга с досадой покачал головой. Тот возмущенно запыхтел. Измерил небольшую комнату широким шагом. Остановился, взбешенно выдохнул и с осуждением покачал головой. С тоской посмотрел куда-то поверх Серёгиной головы, будто делая тяжелый, но необходимый выбор. — Свалился ты мне на голову, Серёга Разумовский, будто без тебя проблем мало. Серёга нахмурился: о чём это он? Здесь каждый сам за себя. Ни одна банда не существует долго. А у Разумовского нет никакой банды, да и не ждет он никакой помощи, и не за помощью сюда пришел. Но что-то подсказало ему, что лучше помалкивать и дождаться, что скажет этот парнишка. Тот снова сел на койку, начал рассеянно перебирать свои же сокровища. Пробухтел: — Нашёл же ещё, к кому прийти. Как узнал-то про меня? — Я тебя вычислил, — важно ответил Серёга. Тот грустно усмехнулся. — А ты и правда лихой, как болтают. Он помолчал, ловко подбросив в ладони клинок, а затем поднял на Серёгу прямой взгляд, будто обдумал и принял решение. Уверенно кивнул: — Прорвёмся.

2

Сергей устало потёр покрасневшие глаза, выгоняя из легких последние запахи маленькой душной комнаты в приюте. Выгоняя хриплое, грубоватым голосом брошенное: «Прорвёмся». Улыбнулся. Тихо повторил себе под нос: — Прорвёмся, Олежка, куда денемся. Вернулся взглядом в экран, где на черном фоне медленно мигал символ подчеркивания. Между полным проявлением и угасанием — момент, когда от толстой белой линии на экране остается лишь след-воспоминание. Он может часами медитировать, наблюдая за этим исчезновением и проявлением. Наблюдая будто со стороны, как в его голове ворочаются тяжелые пласты мыслей. Какой-то дурак когда-то сказал, что время линейно — и все ему поверили. Кто-то когда-то придумал, что жизнь идет последовательно от прошлого к будущему, что прошлое можно забыть, отпустить, пережить, если прошло много времени. Но что такое «много времени»? Абсолютно каждое воспоминание Разумовского настолько ярко и живо, будто случилось вчера. И даже не так. Настолько живо, будто в каких-то мета-вселенных продолжает существовать. Будто в каких-то других пространствах Серёга всё сидит и сидит перед столом директрисы, сжимаясь и замерзая до бесконечности, и этому нет конца. Каждое воспоминание живёт в нём, и он будет жить в каждом из них; наслаивая, наматывая нити так называемого «настоящего» туда же: на толстую бобину одновременно случающихся событий с ним-разным: ребенком, подростком, взрослым. Он покосился на таймер на широком дисплее. В ультраточном разрешении велся отсчет: 49 часов и 15 минут 20 секунд. Он прикрыл горячие глаза и снова посмотрел на экран. 49 часов и 15 минут 18 секунд. Сейчас вторник, 18:44. Звонок с Олегом у него каждый четверг, в 20:00. Десять минут разговора, и таймер запускается заново, на неделю. 49 часов и 15 минут 13 секунд. Никаких писем, никаких мобильных. Олег категорически отказался даже от безобидного GPS-маячка. «На этот раз всё достаточно строго». 49 часов и 15 минут 07 секунд. «Нет, Серый, не опасно, просто строго. Надо соблюдать регламент. Мне не нужно, чтобы меня судили как шпиона за маячки на одежде». Сергей замер взглядом на цифрах. 49 часов и 14 минут 59 секунд. Он выдохнул и привычно ввёл стартовую команду. Чем дальше — тем меньше у него остается времени на программирование. Теперь он всё больше «управляет»: запускает проекты, контролирует ход выполнения, хантит крутых программистов, отчитывается перед инвесторами, делает презентации и встречается с Заказчиками. Больше говорит, чем пишет коды лично, хотя он всегда был хорош в программировании, и плох — в коммуникациях. Как-то слишком быстро это всё стало «серьёзным». Слишком быстро из безумной идеи и хобби стало крупным и перспективным инвестиционным проектом. А Серёга Разумовский из фриковатого разраба-программера спрогрессировал до медийной персоны, каждое слово которой обсасывалось и декомпозировалось до мельчайших частиц, в момент присваивая ему то статус крайне «левого» либерала, то резко меняя его на ярлык просветленного аполитичного буддиста-любителя. Он не был ни тем, ни другим, но это никого не волновало. На самом деле, всех волновало только, как он, ничтожество с питерского дна, не вхожий ни в какие дома и кабинеты, смог без потерь втиснуться в прокрустово ложе российского миллионера. Сам же Разумовский отрастил броню еще в детстве, и к происходящему вокруг него информационному хаосу относился с философским «И это пройдет». Вот только к непрогнозируемо-бурному росту своего проекта он также относиться не мог. Это начиналось почти на спор. Как отдушина, как баловство. Это никогда не было ничем серьезным. А сейчас особо не подурачишься — зарплату надо платить штату из пяти сотен сотрудников. Этим кроет. Этой навязанной ответственностью. Постоянной необходимостью контролировать каждое слово. Просчитывать каждый шаг, и шаги конкурентов — на десяток вперед. Наверное, у него получается держать себя в руках, только потому что он не один. Сегодня ему почему-то особенно тревожно. Он хмурится и быстро набирает на клавиатуре команды, чтобы переключить мозги. Косится за широкое панорамное окно, где только-только унялся дождь. Он обещал Олегу, что ночевать будет дома. Никакого сна на раскладушке в офисе. «Дождусь, когда будет 48:48:48 — и сворачиваюсь». — Олежка, Олежка, — бормочет он и соскальзывает взглядом на таймер. 48 часов и 58 минут 59 секунд.

3

Бордово-красные вспышки перед глазами отступают медленно, пятнами. Грудная клетка с трудом перестает взрываться от бешеных вдохов. — Тихо. Тихо. Тихо. Тихо. Как будто зажевало плёнку. Кажется, голос рядом повторяет это бесконечно. Серёга с трудом разлепляет глаза. Солнце бьет нестерпимо, от июньской жары рубашка влажно липнет к телу. Когда болезненная кровавая пульсация в голове утихает, он наконец может различить перекрывшего солнечный свет Волкова. Тот сидит перед ним, подвернув ноги, и сосредоточенно стирает мокрой тряпкой кровь с рассаженной Серёгиной брови. У него самого разбита губа, и на скуле назревает многообещающий крупный синяк. Серёга некоторое время наблюдает за этим молча, пока безжалостная память не возвращает ему по крупицам утерянное. Тогда он тихо стонет и прикрывает лицо ладонью: суставы сбиты, искривляя пальцы до уродливых крючьев, костяшки рассажены в кровь. — Только бы директриса не узнала, — хрипло шепчет он. — Узнает, — уверенно и мрачно отвечает Волк и сплёвывает в сторону комок кровавой слюны. — У Барина месиво вместо лица. Его корешам от меня тоже досталось, но ты… ты отделал его как котлету. Только сейчас Серёга замечает, какой тот бледный. Землисто-серый, с ослепительно-черной подпёкшейся кровью на рассечённой губе. Только сейчас, очень медленно, до него доходит: — Волк… ты-то как там оказался? Тот дёргает головой. — Это неважно. Рассказывай, у нас мало времени. Серёга невольно замечает, как изламывается в дрожи его ладонь. Волку уже четырнадцать, и теперь он не только ведет себя, но и выглядит совсем как взрослый. Серёга и тут подотстал, до сих пор стоя в конце любой шеренги на построениях. — Разум, будь реще, — шипит Волк и воровато оглядывается вокруг. — Времени мало, нас скоро найдут. Мне надо знать, что говорить. Тот слабо понимает, о чем он, но не задает вопросов. В горле скопилась едкая горечь, как от желчи. Серёга резко садится, сгибается пополам и откашливает её, сплёвывая на землю ком. Его пробивает ледяная дрожь. Мелко стуча зубами, избегая смотреть Волку в глаза, он упирается взглядом в траву и быстро тараторит: — Барин и его банда всегда до меня докапывались, я привык. Никогда не было ничего серьёзного. Просто задирал. «Чудик». «Псих». «Баба». Но сегодня… Голос Серёги ломается, скатывается в сиплый скулёж. Он с трудом откашливается. Волк слушает его внимательно. Только сжимает челюсти. — У меня было дополнительное занятие по рисованию с нашей новой воспитательницей Алиной. Она после колледжа к нам попала по распределению, ты её видел. У неё первая неделя работы. Она увидела мои рисунки. Сказала, что у неё есть время остаться сегодня. Задержаться и разобрать со мной ошибки. Я… — Серый, быстрее, — Волк почти шепчет, напряженно оглядываясь на тропинку позади него. Серёга знает эту тропинку. Это дорога «на волю» из интерната. У них во дворе есть место, из которого забор не просматривается из окон здания. Предприимчивые подростки аккуратно проделали в заборе дыру, оставив две доски висеть на слабо вбитых гвоздях. По общему правилу, лазить сюда можно было только ночью, и только согласовав со Старшим, чтобы не палить место. Значит, Волк нарушил как минимум два правила. — Он меня задержал на выходе, во дворе, — Серёга лязгает зубами и обхватывает себя, быстро раскачиваясь. К горлу подкатывает тошнота. На солнцепёке невыносимо холодно. — Сказал, что это из-за меня она не уехала в город на электричке, и теперь он с корешами её… Он её… — Дальше, — поджав губы, чеканит Волк. Серёга шарит в сознании, но дальше ничего нет. Всё покрыто кроваво-чёрной пеленой, как мутной плёнкой. Он помнит только жжение в груди. Помнит, как похолодели руки. Следующим слайдом, как вспышкой, он видит себя, раз за разом ожесточенно всаживающим острый кулак под рёбра Барина. Долговязого, всегда дерзкого Барина с чуть раскосыми карими глазами и извечно едкой улыбочкой. Но он не улыбается. Он лежит и не двигается в ответ на ожесточенные удары. Волк непривычно бледный. Обычно сумрачно-спокойный, сейчас его взгляд скорее… испуганный? Зрачки во всю ширину радужки. «Я его убил. Я убил Барина. Я сумасшедший», — вспыхивает в мозгу чёткая мысль. Зажигается там и повисает лампочкой на голом проводе. Серёга не уверен, что теперь она хоть когда-то затухнет. В ужасе он тихо всхлипывает и резко машет головой из стороны в сторону. — Я не помню. Не помню, что было дальше. Я ничего не помню. Со стороны интерната раздаются крики. Слышен продолжительный свисток. Волк дергает на него головой и быстро поднимается на ноги. — Понятно, — говорит он. — Сиди здесь, за мной не ходи, ясно? Спрячься. Приходи в корпус к ужину. Руки и лицо отмой, тряпка вот. В кровавой одёжке не светись. Бывай. Серёга перехватывает его за руку. Почти инстинктивно, как животное, которое изо всех сил цепляется за обваленное дерево во время наводнения. Ему важно, чтобы Волк его не боялся. Или хотя бы… понял. Потому что иначе… Что от него останется? — Олег. — Серёга впервые называет его по имени. Голос сел, язык заплетается. Волк замирает. Смотрит на разбитые пальцы на своём запястье. Медленно переводит с них взгляд на Разумовского, не меняя положения настороженно опущенной головы. Серёга говорит быстро и сбивчиво, будто это единственный момент, когда он может решиться на то, чтобы сказать это вслух. — Это был не я. Не настоящий я. Олег делает невероятное. Немыслимо выходящее за рамки, что вдребезги разбивает наскоро собранную речь Серёги. Он накрывает его пальцы свободной ладонью. Серёга замирает, глядя на это. Переводит на Волка ошарашенный взгляд. — Что бы это ни было, — так уверенно и спокойно говорит тот, что Серёга забывает вдохнуть. — Я думаю, ты сильнее. Борись с этим. Ты сильнее. Ты понял? Разумовский не может даже кивнуть. Он просто смотрит и чувствует, как чужая тёплая ладонь жжёт ссадины на ледяных пальцах. Если бы это увидел хоть кто-то, хоть одна живая душа из интерната, от вереницы грязных прозвищ и шуток они бы уже не избавились. Касания между парнями — табу. В голове Серёги вызревает единственная, совершенно внезапная мысль: он никогда не знал кого-то настолько же смелого как Волк. — За мной не ходи, — повторяет тот. — Если получится — поспи. Будь здесь. Пусти меня. Всё, что Серёга может ответить, это бессвязное: — Не ходи туда. Мозги в черепной коробке пульсируют спазмами. Голова даёт широкий круг. Разумовскому очень важно спросить: «Куда ты?» Ему нужно знать: «Почему ты сказал, что тебе надо знать, что говорить?» Вместо этого он лишь наблюдает со стороны, как сознание гаснет. Сам за собой наблюдает, как отключается, провожая темнеющим взглядом удаляющуюся спину.

*

Прокравшись в корпус к ужину, он узнает, что Волка перевели в Первый за драку, в которой был жестоко избит один из воспитанников — Баринов Артур. Руководство интерната предполагает, что драка произошла на почве национальных мотивов. «За мной не ходи». «Времени мало. Мне надо знать, что говорить». Серёгу трясёт так сильно, что он не может есть. Он не может заснуть. Не может согреться. Только бесконечно воскрешает перед мысленным взглядом бледное лицо Волка с жестко поджатыми губами и беззвучно спрашивает его: «Зачем?» «Почему ты это сделал?» «Почему ты делаешь это для меня?»

4

Таймер мигает красными нулями. Разумовский сидит перед выключенным ноутбуком, на расчищенном столе перед ним стоит только блок уродливого спутникового телефона с раскрытой толстой антенной. Сергей не двигается. Он почти не моргает. И почти не дышит. Он боится пропустить звонок. Косые струи дождя бьют по гигантским чёрным провалам панорамных окон. Время 23:45, Олег опоздал на 3 часа и 45 минут. Разумовский запрещает себе открывать ту дверь, за которой бесконечный ворох мыслей. «Он никогда не опаздывал на звонок». «Если он не отвечает, то точно что-то произошло». «Ведь он бы нашел способ связаться, верно?» Всё, что он позволяет себе, это бесконечно крутить на повторе одну мысль, занимая ей весь объем оперативной памяти мозга: «Он в полевых условиях. Там могло случиться что угодно, и не обязательно страшное. Они в дороге. У них марш-бросок. У телефона сел аккумулятор. Надо подождать, и тогда он точно позвонит». Всё, чем он развлекает себя, это вопросы: «Как я могу перезвонить на их зашифрованный канал?» «Сколько времени мне понадобится, чтобы взломать их систему?» «Кому я могу позвонить, чтобы меня с ним соединили напрямую?» Разумовский обещал не лезть в его жизнь. Не звонить военачальникам, не требовать перевода в другие точки, не звонить первым и не писать писем. Но эти договоренности в силе, только пока Олег соблюдает свои. Все их договоренности в силе, только пока Олег соблюдает свои.

*

В 4:15 горизонт далеко за офисом сереет. Дождливый город готовится к началу нового дня. Разумовский по-прежнему не сводит воспаленных глаз с телефона. Наконец, он резко выдыхает. Зло шипит: — Да пошел ты. Он встает из-за стола, устало потирая ладонями горячие глаза, ложится на диван, привычно подтягивая колени к груди. Смотрит строго перед собой. Взбешенно выдыхает: не выдержать. Поднимается и забирает со стола телефон. Ложится обратно, прижимая его к груди. Он закрывает глаза. В огромном, безжизненно эргономичном кабинете с ним остаются только его воспоминания.

5

— Что это? — Серый, не лезь. — Да постой. Дай, я посмотрю. У Волка под челюстью ходят желваки, но он не дергается. Замирает, когда Серёга пальцами осторожно поворачивает его лицо к свету, рассматривая внушительный синяк под глазом. Встревоженно переводит взгляд, ища ответный. Волк упёрто отводит глаза. Втягивает идущую носом кровь. Бордовые подтёки закапали футболку с логотипом Metallica, омерзительно хорошо гармонируя с застиранными языками пламени. Волку шестнадцать, и Серёга догнал его по росту. Пока только по росту. Волк, наконец, поднимает прямой тёмный взгляд: тлеющие угли остывающей ярости. — Ну, посмотрел? — он криво улыбается. — Красавец, да? — Да, — серьёзно отвечает Серёга без тени насмешки. — Давай приложим холодное. «Давай приложим холодное». Самое безобидное, что он может сказать, чтобы не напугать. Хотя раскалённая волна ненависти накрывает его — как всегда, — слишком быстро. Сжигает внутренности, кипящей волной поднимается по пищеводу. Удивляет, что искры не сыпятся из глаз прямо на уродливый фиолетово-синий подтёк. Волк рывком дергает головой, разрывая касание. Слегка морщится. Серёга сжимает кулаки, чтобы не было видно, что дрожат пальцы. Спрашивает с деланным безразличием, остужая голос до будничного. Будто говорит о погоде, а не о том неизвестном, кого в момент захотелось задушить, чувствуя под пальцами угасающее биение пульса: — Ну, и кто это был? — Неважно. Волка не так-то легко провести, они знакомы не первый год. — Ты расскажешь, что произошло? — Нет. Пошли, — он закидывает на плечо потрёпанный рюкзак и раздраженно стирает кулаком надоевшую кровь, скопившуюся под носом. Идет вперед, вынуждая подстраиваться под широкий шаг. Ничего страшного. Серёга узнает сам. Поймав себя на этой тягуче-тёмной мысли, он морщится. Его мозг напоминает ему самому мощную высокотехнологичную машину, от которой у него нет ни ключей, ни инструкции. Этот агрегат собирает и запоминает гигантское количество ненужной информации, генерирует на её основе сложные аналитические отчёты, и всё это — по любому информационному поводу. Серёге ничтожно мало местной школьной программы, и он может загнать себя до полного изнеможения, выстраивая поведение окружающих в алгоритмы причинно-следственных связей. Он узнает сам. В груди раскалённым железом вскипает предвкушение. Сумерки накрыли старое здание. Темнотой и сыростью просочились в открытые окна. В фойе пусто и почти пугающе тихо. Только высокие пальмовидные кусты топорщат из-за углов кажущиеся черными развесистые лапы. Большая редкость для интерната, где самый редкий и дорогой товар — уединение. Не заплатив внутренней валютой, ты никогда не останешься один. Ты всегда в толпе: спишь, ешь, учишься и отдыхаешь в общих комнатах. Через десять минут в коридоры из комнат повалят толпы подростков — приближается время ужина. Их интернат забит, каждая комната заставлена двухъярусками под завязку, и Серёга запрещает себе думать, почему они так сильно прирастают числом. Эти мысли тянут у него под сердцем постоянной глухой болью. — Шипело и Кохан, да? — внезапно говорит Серёга, вышагивая рядом с Волком. — Чего? — Ты подрался с ними, это наиболее вероятные варианты. А по причинам… дай мне подумать ещё. Тот резко останавливается. Оборачивается и внимательно смотрит Серёге в глаза. — Тебе здесь не место, — глухо говорит он. И поясняет в ответ на нахмуренные брови: — Не место в этой грязи. В этом… — он обводит рукой выкрашенный бледно-зеленой краской коридор. — Во всем этом дерьме. Нахер ты здесь оказался, ты же… вообще другой. Этой фразы достаточно, чтобы в голове щелкнуло. Серёга касается футболки Волка кончиками пальцев в районе груди. — Из-за меня? — ошарашенно спрашивает он. — Ты подрался из-за меня? Тот взбешенно выдыхает, раздувая ноздри, нервно поджимает губы. Качает головой. Бросает исподлобья злой короткий взгляд. — Не надо тебе со мной дружить, Серый, — наконец, говорит Волк. Ерошит волосы и бессильно машет рукой. — Я совсем не тот, кто тебе нужен. Этим подсекает, как ударом под колено. Волк говорит: «Тебе не надо со мной дружить». Серёга слышит: «Как же ты достал. Ты больной. Таскаешься за мной везде». Разумовский тяжело сглатывает и отводит руки, избегая касания. Шепчет: — Прости. Давай просто забудем. Я ничего не говорил. — Да всё ты правильно сказал, — Волк в отчаянии изламывает брови. — Голова у тебя золотая. Тебе надо ракеты в космос запускать, а не здесь болтаться. Тем более, со мной. Неужели не видишь, что я другой? У меня одна дорога после приюта, и пока ты тащишься за мной, рискуешь просрать всё что есть и съехать на моё дно. Тебе надо быть выше. Ты слишком… не знаю… чистый для всего этого. Серёга слышит только одно. Поднимает взгляд: — То есть я прав? Ты подрался из-за… меня? Но почему? — Остальное не слушал? — напряженно усмехается Волк. — Остальное неважно. Тот с досадой качает головой. Пальцами утирает из-под носа загустевающую кровь. Мгновение будто колеблется. Затем поднимает тяжелый, пронзительный взгляд. Делает шаг вперед. Замирает и следом — на долгие пару секунд касается губами серёгиной щеки. Серёга может просчитать почти любое событие с высокой вероятностью. Но к этому он готов не был. Но он даже не вздрагивает. Вцеживает воздух в легкие сквозь зубы, прикрывает глаза и всем существом впитывает ощущения: касания тепла на коже и взрывоподобных вспышек в голове, в районе затылка. Он толком не понимает, зачем, но ему почему-то очень нужно вести головой навстречу касанию, туда, где сейчас горячие обветренные губы. Почувствовав это, Волк отшатывается. Смотрит на него больным, поплывшим взглядом. Качает головой. Отходит, шагая спиной вперед. — Ясно теперь, почему? — тихо спрашивает он. Его голос вязнет в длинном звонке, оповещающем о сборе на ужин. В комнатах со всех сторон поднимается нарастающий гул. Пара секунд — и повалят из всех дверей. — Не ходи за мной, — говорит Волк. Его не слышно, Серёга читает по губам. Он разворачивается и быстро уходит. Серёга остается стоять среди вливающихся в коридор рек подростков, чувствуя, как бешено стучит кровь: в голове, в горле, в кончиках враз погорячевших пальцев. Чувствуя, как прижгло кожу там, где было прикосновение. Он выдыхает только когда в глазах начинает темнеть от недостатка кислорода. — Эй, Разум. Серёга вздрагивает от оклика. Это Скворец, идет в столовую и показывает рукой в области своей щеки. Орёт: — Ты поранился кажись, у тебя кровь. Разумовский спешно накрывает щеку ладонью. Скворец сам не понял, насколько прав: он поранился, и так сильно, как еще ни разу в жизни. Так сильно, что сердце сжимается в ком.

*

— Я тебя вычислил, — Серёга растягивает рот в улыбке, хотя напряжен настолько, что подрагивают уголки губ. Волк поднимает хмурый взгляд от деревянной заготовки, пальцами сбрасывает с тонкого перочинного ножа деревянную стружку. Серёга всегда мог определить местонахождение Волка в пространстве с точностью до микрон. Сегодня он почти интуитивно потащился в полуразрушенный бывший детский корпус в дальней части двора — идеальное место для не самых легальных (по меркам воспитателей) дел. Огороженный низкой перегородкой с колючей проволокой, он был под строгим запретом; поймают тебя тут — в милицию сдадут. Но игра всегда стоила свеч. — Зря, — с искренним сожалением говорит Волк и снова опускает голову. — Зря ты меня тогда вычислил. Уходи, Серёг. Восприняв это как приглашение, Серёга осторожно проходит по битому стеклу и разбитым деревянным наличникам к полуразрушенной стене. Медленно скатывается по её выбеленной пыльной поверхности и садится на корточки рядом с Волком, так близко, что колени соприкасаются. Волк напряженно замирает, глядя строго перед собой. — Я же сказал тебе уйти, — тихо говорит он. — Я же попросил. Пожалуйста. Серёга молча протягивает правую руку — из-под рукава рубашки показываются чистые, но опухшие и посиневшие на суставах костяшек пальцы, — и забирает у Волка нож. Складывает его. Смотрит искоса, разглядывая местами пошедший зелёными пятнами синяк. — Я поговорил с Шипелой, — шепотом отвечает он. — Он больше ничего про меня не скажет. И никогда тебя не тронет. Он с наслаждением вспоминает заплывшее лицо Шипелы — длинного веснушчатого подростка с торчащими изо рта кривыми зубами — Ты больной, Разумовский. Чокнутый, — орёт тот. — Тебе в больничку надо давно. Думаешь, я воспиталкам не расскажу? Серёга не сдержал тогда в ответ ядовитой улыбки. «Воспиталки». Разумовский накрепко усвоил: у власти бессмысленно искать защиты. Власть — любая, — бессильна и слепа. Тебе никто не поможет, кроме тебя самого и тех, кому ты почему-то важен. Их воспитательницы — добрые, сострадательные, также как и равнодушные, и жестокие, — плавали словно в каком-то другом слое эфира, начисто огражденном от реальности тех, с кем Серёга жил бок о бок. Даже те, кто очень хочет помочь — не могут. Потому что они смотрят прямо и не видят проблем. Они не видят нихрена. Волк резко оборачивается, напряженно вглядываясь в его лицо. — Серёга, — начинает он. — Я тебя очень прошу: не дури. Разумовский кивает. Подается ближе. Волк предупреждающе упирается кулаком ему в ключицу. — Я сказал: уходи, — зло цедит он. — Пока не поздно. Серёга грустно улыбается. Дотягивается и проводит носом по его щеке. Волк прерывисто выдыхает. — Ты не понимаешь что ли, почему нам нельзя? — Волк смотрит на него с такой болью, что Серёга замирает. А затем тихо-тихо шепчет: — Волков, я уже давно… — Хватит, дурила, замолчи. — Я не уйду. Если захочешь — никогда не уйду. Я думаю, это уже навсегда. И я совсем не боюсь. — Молчи, молчи, молчи, молчи, — шипит Волк, каждое слово сопровождая ударом в плечо. Слишком слабым, чтобы остановить. Когда Серёга касается губами его губ, он вздрагивает, будто до последнего не верил, что тот решится. Но в следующую секунду раскрывает горячий рот и отвечает с такой жадностью, что Разумовский затылком ударяется о грязную стену. Они оба задыхаются. И Серёга отчаянно боится открывать глаза. Боится, что слишком хитрый мозг обманул его и подсунул мираж вместо реальности. Он обнимает лицо Волка ладонями, водит по нему носом, упиваясь прикосновениями. Зарывается носом в его шею, под футболку, чтобы втянуть глубже запах кожи, деревянной стружки и разогретого воздуха. Сознание идёт радужной рябью как телек в общем зале, когда прерывают вещание. Всё гигантское количество мыслей напрочь выметается из Серёгиной головы, и в этот самый момент он знает точно: этот запах, как и горячие касания губ и ладоней, он будет помнить вечно.

6

Серёге семнадцать, и у него чертовски много проблем. Например, очень тяжело встретиться в людном коридоре с Волком и не коснуться. Видеть эту только-для-Серёги улыбку и не целовать её, оберегая тайну на двоих. Зная и утопая в кислотно-пьяной эйфории от того, что Волк думает о том же. Хочет того же. И ему также тяжело без его, Серёгиных, касаний. Разумовскому безумно тяжело вместить в себя весь этот ураган влюбленного восторга и не треснуть, не порваться от того, насколько наполнен им. Ему трудно поддерживать разговор с кем-то, кроме Волка, потому что поток мыслей всё равно соскальзывает далеко от общих тем разговора. Просыпаться на своей верхней койке каждое утро с сумасшедшей эрекцией — тоже трудновато, но скорее просто неудобно. Самая же гигантская Серёгина проблема — остаться с Волком наедине. Была. Теперь уже нет, потому что две недели назад, когда на крыше был запущен вялотекущий ремонт и весь чердак перекрыли, они с Волком провернули целую военную операцию. Серёга разработал хитроумный сложный план и стащил ключи на несколько часов, а Волк ювелирно выточил с них дубликат. Они отследили расписание, по которому туда ходят рабочие, и составили график, по которому чердак пуст. Сегодня предпраздничный майский день, на чердаке рабочих не будет, а вот с Волком они условились встретиться ещё вчера. Пока вся его группа идёт на химию, Серёга собирается совсем в другую сторону. Ему, в принципе, нравится химия, но Волков — гораздо больше. Соблюдая все меры предосторожности, он поднимается по пожарной лестнице до технического этажа и отпирает дверь своим ключом. Здесь прохладно. Под вертикальными несущими балками завывает ветер, разнося запахи пыли и извести. Осторожно, стараясь не шуметь, он запирает дверь и, переступая через вёдра и мотки грязной укрывной плёнки, проходит к широкому окну. Волков стоит к нему спиной, задумчиво глядя сверху на двор. Серёга не отказывает себе в удовольствии тихо подкрасться и резко прильнуть сзади всем телом, с наслаждением зарываясь носом в короткие черные волосы на затылке. — Я соскучился, — с улыбкой шепчет он, забираясь холодными руками под майку с очередным рокерским принтом и прихватывая зубами шею. — Меня вызывала директриса, — просто говорит Олег в ответ. Серёга замирает. Сглатывает. Новость неприятная: директриса никогда не вызывает к себе просто так. Но куда более неприятно то, как Олег это говорит. Голос сухой, мёртвый, звучит так глухо, будто он простыл. У Разумовского волосы на затылке приподнимаются от неприятно-щекочущего нервного напряжения. Он страшно не хочет продолжать расспросы. И Олег тоже не хочет рассказывать. Они оба замирают над пропастью, пребывая в минутной приятной иллюзии, что если ничего не говорить, то можно перечеркнуть, обнулить, исключить из свершившихся событий этот утренний разговор. Наконец, Серёга решается. Вздыхает и кладет подбородок Волку на плечо. — Что там? — Мне восемнадцать, — говорит Олег. — И я ухожу в армию. Весенний призыв. Это единственное, на что она согласилась, чтобы вместе с моим личным делом не сдать меня в МВД. — Блять, — говорит Серёга и упирается в его плечо лбом. — Тупая сука. Вдруг его лицо озаряется: — Но если мы украдем твоё личное дело, у неё не останется рычагов давления, ведь верно? — Серёж… — Да, ты прав, лучше — сжечь. Точно, Олеж, вариант идеальный, сожжем весь архив. А лучше — весь корпус. Никаких следов. Ты гений! — Серёга… Нет, остановись. — Да не остановлюсь я, — в отчаянии шепчет Разумовский. — Мы же с тобой готовились, решили, в какую вышку ты поступишь. Я дни считаю… Я так устал ждать. Так хочу быть с тобой. Касаться тебя. Блин, я хочу спать с тобой! — Тшш, — Волк успокоительно касается его щеки кончиками пальцев. — Дай мне немного времени для принятия, и я буду смотреть в будущее с оптимизмом и говорить тебе: «Серёжка, всего два года, нам ли горевать». Но пока что мне надо отойти от этого разговора. Пока всё, что я могу, это лишь подвести итог — тяжело летать с мешком дерьма за спиной. Моё детство здесь — мой мешок, и он со мной навсегда. — Ну уж нет, я это так не оставлю. — Оставишь. У нас не больше месяца. Я даже знаешь как думаю: может, к лучшему. Каждый должен заниматься тем, чем умеет. Думаю, ты станешь очень крутым программистом, Серёг. А я… ну, для меня армия — не худшая дорога. Своего рода, тоже шанс на карьеру. Серёга взбешенно выдыхает, глядя исподлобья. Олег наконец разворачивается. Берет его лицо в ладони, заглядывает в глаза: — Не злись. Давай поговорим об этом чуть позже. Мы всё обсудим и договоримся. Он проводит кончиком прохладного носа Разумовскому по губам, шепчет: — И я тоже очень по тебе соскучился. Серёга думал, что после таких новостей ему уже не может захотеться чего-то, кроме как обхватить Волка руками и ногами и орать «Не отдам». Но когда тёплая ладонь накрывает пах сквозь ткань грубых брюк, с его губ сам собой срывается легкий выдох. Он проводит языком по сухим горячим губам Волка и широко открывает рот поцелую.

7

— Сергей, нам с коллегами нужны комментарии по вашему последнему заявлению в прессе. Безусловно, свободный и неограниченный доступ пользователей к контенту — это неплохой пиар-ход, но вы слышали о, простите, авторских правах? Худой менеджер по ту сторону экрана улыбается ему слегка снисходительно. — Присоединюсь к коллегам, — добавляет интеллигентный мужчина в другом окне, поправляя очки. — Наши западные партнеры озадачены такой категоричной позицией и ждут наших пояснений. Отмечу, что после этого заявления наши акции рухнули на пять процентных пунктов и сегодняшний день на торгах также начали с минуса. Разумовский переводит мутный взгляд с одного из них на другого. На конференции двадцать пять человек. Двадцать пять акционеров и крупных инвесторов, на вопросы каждого из которых ему нужно ответить так, чтобы они успокоились и оставили ему свои деньги. Хотя больше всего сейчас ему хочется заорать. Сегодня среда. Пять дней и пятнадцать часов Олег не выходит на связь. Пять дней и пятнадцать часов — Разумовский спал из них часа четыре. ФИО и дату рождения Олега он за десять лет не называл так часто, как в эти дни. Ему пришлось подключить самые ценные свои знакомства, чтобы выяснить одно: связи с его группой пока нет. «Беспокоиться не стоит, в их районе боевых действий не было». «Слушайте сюда, — отвечал им Разумовский, мелкий зарвавшийся засранец зрелым военным с высокими званиями. — Если с ним что-то случится… Если, суки, с ним случится хоть что-то…» Они бросали трубки. И закрывали двери. Но он всё равно добрался туда, где звания переплетались с инвестициями в быстроразвивающиеся соцсети. Обещал содействие в инвестиционной политике в обмен на информацию. Ему обещали не позднее чем сегодня дать точный ответ. «Не понимаем беспокойства. Всё в полном порядке. Перебой связи в пять дней для этого региона несущественен». Разумовский тонко улыбается и удобно устраивается в кресле, небрежно поправляя рубашку. — Да, уважаемые, безусловно, я дам комментарии для вас и для прессы, хотя сразу после моего заявления был выпущен пресс-релиз, с которым, как я с сожалением могу отметить, никто из вас не ознакомился перед звонком. Получая эстетическое удовольствие от вытянувшихся лиц, он продолжает: — Согласно пунктам с двенадцатого по двадцатый, мы берем на себя обязательства по свободной публикации тех научных и художественных произведений, которые уже находятся в общем доступе, и на публикацию которых есть прямое разрешение автора. Кроме того, мы уже закупили научный фонд по тем публикациям, которых нет в свободном доступе, и планируем контролировать их распространение через специальную подписку. Возврат же вложенных инвестиций мы планируем осуществить… В нижнем правом углу экрана появляется значок входящего вызова. Но это не Олег. Это Наталья Геннадьевна, заведующая их детским домом. — …планируем осуществить путем… — Разумовский сбивается. Наталья Геннадьевна никогда не звонит в рабочее время. Наталья Геннадьевна понимает, насколько он занят. Внутренности сжимаются в холодный ком. Он хочет отбить её вызов. Нет. Он хочет, чтобы её вызова не было. Чтобы он не начинался. Не происходил в реальности. Не возникал на его рабочем столе. Чтобы не возникло причины, которая заставила бы заведующую звонить ему в одиннадцать утра. — Прошу меня извинить, — говорит он деревянным голосом и отключается от конференции, лишь краем уха цепляя возмущенные восклицания. Замирает над зеленым значком трубки. Только досчитав до последнего гудка, выдыхает и нажимает на «Принять», в тот же момент впуская в комнату рыдания — осталась включенной конференц-связь. От звуков всхлипываний под кожу набиваются ледяные иголки. Нет. — Я вас слушаю, — говорит он. — Серёжа. Серёженька. Ты меня прости пожалуйста, но тут письмо пришло странное, я в нём ничего не понимаю совсем. — Вы позвонили мне в рабочее время из-за «странного письма»? — ледяным тоном уточняет Разумовский. Руки дрожат. Потому что он знает: нет, не просто так она ему позвонила. Наталья Геннадьевна на том конце смущенно замирает, но мужественно доходит до сути: — Тут написано, что Олежка Волков погиб при исполнении, Серёж. КРРРРРРАК. Что-то в голове ломается, словно рвутся нити тонких сосудов, превращая мозги в кровавое крошево. Нет. Пожалуйста, нет. Разумовский чувствует, как кожу лица примораживает к черепу, сплавляя в маску. КРРРРРРАК. — Что делать-то, Серёж… Это ведь какая-то ерунда, правда? Может, розыгрыш какой-то? Разумовский выдыхает беззвучное «Ха», чтобы насильно вытолкнуть воздух из лёгких. Горячие слёзы бегут по щекам совершенно независимо от его воли. Он зажимает рот рукой и зажмуривается, выгоняя из воспаленных глаз горяче-солёный водопад. Сглатывает горький ком, перехвативший связки. Но вслух говорит так спокойно, так холодно, что поражается сам: — Наталья Геннадьевна, сохраняйте спокойствие. Это какая-то ошибка. Сделайте фото этого письма, пожалуйста, и пришлите мне. Сейчас. Так, чтобы было видно подписи и печати. Он отбивает вызов сам. Ему не нужно фотографий этого письма, чтобы понять, что оно настоящее. Олег не выходил на связь пять с половиной дней и не нашел ни одной возможности с ним связаться, хотя знает договоренности. Олег обожает договоренности. Он соблюдает их всегда. Разумовский поднимается со своего места и проходит к огромному панорамному окну. Распахивает его настежь. Встает на подоконник и долго смотрит вниз. В бетонных и стальных перекрытиях завывает ледяной ветер. В тот момент, когда бездна внизу начинает казаться такой невыносимо притягательной, что шаг вперед кажется ничем иным, как исцелением, в голове рождается новая, чужеродная, не его мысль. «Я их убью». Внутри вскипает ядовито-черное. Пузырится и лопается зловонными пузырями прямо в его мозгу. Этого не было так давно. Будто Серёге снова тринадцать, и он смотрит в лицо гадко ухмыляющегося Барина. В глазах темнеет от ярости, совсем как тогда. Ладони леденеют. — Куда собрался? — говорит он сам себе не своим голосом. — Ты, значит, вниз, а они, вот те самые, кто говорил, что всё в порядке — будут жить? Спать, жрать, трахать жен, смотреть про тебя некролог по телевизору и говорить «так ему и надо»? Тебе самому-то не мерзко? Разумовский решительно делает шаг обратно в кабинет и прикрывает окно. Перед глазами плотным потоком — багряно-чёрная пелена. Мог бы — заорал. Но горло перехватывает как спазмом. Разумовский в исступлении шепчет: «Мы убьём их. Убьём их всех».

Послесловие

Июнь в этом году на редкость жаркий, но сегодняшний день — пасмурный, с порывами ледяного северного ветра. Такой же мрачный, как Серёга, который стоит на обшарпанном детдомовском крыльце и смотрит на коротко обритого Волкова в зеленой пятнистой форме. Он не чувствует ничего, кроме оглушающе-безнадежной тоски. Тот обнимает его неуклюже, наспех, и перед тем как заскочить в затянутую темно-зеленым брезентом грузовую машину с красной табличкой «ЛЮДИ» на заднем борту, сует в ладонь сложенный двойной лист. — Что это? — тускло спрашивает Серёга. — Помнишь, мы с тобой занимались по подготовке эссе для поступления? Там была одна тема, которая меня впечатлила… посмотри. Он добавляет шепотом на ухо: — Считай, это моё тебе первое письмо из армии. Серёга кивает, на автомате принимая лист. Но только когда след машины теряется в дорожной пыли, он соскальзывает взглядом на строчки, исписанные крупным ломаным почерком. Цепляется взглядом за заголовок: «Себя не осознающая красота». «…» «Таким образом, с Древних лет и до наших дней философы, поэты и писатели воспевали красоту, в физическом плане присваивая это качество не только объектам творения ума (картинам, музыке, поэзии), но и тем или иным девушкам и юношам. Красоту принято описывать, сравнивая с объектами живой природы и природными явлениями: цветами, солнцем, луной. Олицетворением красоты всегда была гармония, грациозность, «симметричность». В то же время, все рассмотренные примеры свидетельствуют об осознании объектами наблюдения своей собственной красоты. Иначе говоря, своей «исключительности» в связи с обладанием этим качеством. На мой же взгляд, красота не является чем-то, имеющим владельца. Куда больше она напоминает линзу, сквозь которую наблюдающий видит объекты наблюдения. Эта линза имеет разную толщину и кривизну, обусловленную представлениями о прекрасном, свойственными определенной эпохе и социальному классу, к которому относился наблюдающий. В зависимости от изменения вводных характеристик линзы, под определение «красивых» попадают совершенно разные объекты. Я для себя делаю заключение, что рассуждения о красоте говорят куда больше о рассуждающих, чем об их одушевленных идеалах. Что может рассказать обо мне моя линза? Я восхищен теми, кто может находить прекрасное в обыденности. Кто даже в самых жестоких условиях сохраняет способность созерцать, находить красоту, запечатлевать её и делиться с окружающими. Меня привлекают те объекты, в том числе продукты человеческого разума, которые принято считать дисгармоничными и «неправильными»: стихи без рифмы, музыка без строя и картины с неправильно построенной композицией. Но, пожалуй, более прочего, я нахожу бесконечно прекрасными тех, чья красота считывается любыми линзами, кроме их собственной. Те, кто, сияя так ярко, что даже у черствых в душе разгорается пламя, остаются скрытыми для самих себя. Самое разрушительное, что может со мной случиться — это встретить того, кто точно бьет по всем трём пунктам. И самое восхитительное — встретить; и увидеть мир его глазами».