.
25 апреля 2021 г., 22:30
***
— Я тебе изменил. — Джиён замирает растерянно на том конце провода, Сынхён поджимает губы. — Вот как — У Квона усмешка с горьким привкусом, Сынхён оценил, а потом разделил эту горечь пополам, сполна ей напился. — Джиён... — Не страшно — Голос холодный без права на оправдание. У Джиёна всегда так. Никаких истерик, никаких "прости". Он сбрасывает, сославшись на дела, и все вроде бы хорошо, только вот Сынхён уже научился читать его по голосу. Понимает — страшно.***
Собственное сердцебиение врезается в уши, заглушая музыку и дикий рёв толпы. От перенапряжения противно дрожат руки и дышать сложно. Но, когда зрители пускают по залу волну, Сынхён улыбается. Ему кажется, что он тонет в океане огней, и хоть перед глазами плывёт, а тело ломит, чувство эйфории, зарождающееся внутри во время каждого выхода на сцену, заставляет не оборачиваться. Губы сами в улыбке тянутся, это бесконтрольно честно. А ещё бесконтрольно... Не важно. Это похоже на зависимость от ярких софитов и чужого обожания, Сынхён усмехается кривовато, всё ещё дрожащей рукой снимает наушник, чтобы слышать своё имя ярче, громче. В его глазах огни зала отражаются, а в сердце разгорается что-то теплое, согревающее. Оно клокочет прямо там, вызывая аритмию и разнося через кровь по всему телу что-то сладостное, будоражущее. Последняя композиция, наконец, заканчивается, из-за чего Сынхёну всё-таки приходится вспомнить о том, что со сцены необходимо уйди. Не хочется совсем. Он последний раз окидывает зрителей взглядом, на миг представляя, что где-то там, среди тысяч и тысяч людей, среди сливающихся в одну блеклую массу лайстиков, среди восторженных голосов находится Джиён. От этой мысли по телу пробегаются мурашки, а внизу живота скручивает, Сынхён усмехается своим мыслям, воскрешая у себя в голове чужой образ, зачёсывает мокрые от пота волосы назад и расслабленной походкой идёт прочь со сцены. Абсолютно бесконтрольно.***
Джиён полуприкрывает глаза, стараясь забыть о броском макияже и искусанных губах. В любом искусстве главное естественность, даже если это всего лишь порно. Краем глаза он видит, как партнёр по съёмкам лениво водит рукой по члену, задумчиво скользит взглядом по его телу в попытках привести себя в боевую готовность. Взгляды встречаются. Мерзко. Джиён закуривает. Оператор в углу возится со штативом, из-за чего по комнате то и дело разносится противный скрип. Чуть морщась, Джиён делает очередную затяжку. В голове мелькает мысль о том, что у Сынхёна сегодня очередной концерт в рамках тура по Европе, и надо бы удачи пожелать, да лениво и мерзко. Режиссёр объявляет начало первого дубля. Партнёр тихо материться на своём китайском. Оператор снимает с объектива заслон. Джиён на несколько секунд полностью закрывает глаза, чтобы медленно, смакуя дым, выдохнуть никотин в затхлый воздух и жалеет, что не открыл перед съемками окно. Душно. Чуть усмехается на недовольство босса, выкидывая сигарету в урну, походкой королевы, с высоко поднятой головой, вышагивает к кровати, чтобы позже засиять на экране. Как же голова кружится.***
В крови ещё гуляет адреналин, а сердце места себе не находит и все это копится в обычно не эмоциональном Сынхёне. С каждым концертом, с каждым интервью, с каждым треком. Всё как в тумане. Что происходит? Где? Когда? А есть ли разница? Напряжение скапливается где-то в груди без права на выход, потому что нужно держать лицо. Скапливается где-то внизу живота, потому что Джиён никогда к себе не подпускает. В висках, потому что усталость жуткая, а ещё перелёты, гастроли. Потому что сегодня фотосет, а завтра фансайн. Потому что сон не идёт — Джиён снится. Улыбается глазами, смеётся почти беззвучно, оголяя зубы, и Сынхён в его иллюзорном тепле теряется как в марианской впадине. Темно и холодно. Протяни руку и кончиков пальцев не увидишь. Дальше падать вроде бы некуда, но каким-то магическим образом Сынхёну каждый раз удается найти новую трещину и дальше вглубь вместе с водой. В глазах пестрят вспышки камер, в ушах от щелчков фотоаппаратов звон. И это все скручивается узлами, затягивается, переплетается глубоко внутри, становясь чем-то запредельно тяжёлым, тянущим, разрывающим. И это что-то, запертое, обесточенное всё копится, копится, копится. Чтобы взорваться.***
Джиён стонет, давясь слюной, выгибает спину, демонстрируя выпирающие позвонки. Противно. Очередной удар получается слишком сильным, из-за чего Джиён пару секунд жмурится в попытках прогнать мельтешащие перед глазами искорки. Договорились же перед съемками по настоящему не бить! Да, Джиён определенно терпеть не может эмигрантов — те ещё идиоты. Прикрывает глаза, давая себе секундную передышку, прежде чем взять в рот и сосать как в последний раз, заглатывая так как только может, чтобы головка в горло, а смесь слюны и спермы по подбородку. Мерзко. Так, чтобы выбивать ответные стоны, чтобы слышалось собственное хриплое дыхание, но чтобы не заглушать шлепки тела об тело. За этим Джиён всегда следит чётко, потому что есть люди, у которых от чужого голоса колом, и о них тоже нужно помнить. Джиён чувствует, как слабеет хватка в волосах, чувствует, как очередной член выскальзывает из задницы и дрожащие колени разъезжаются. Но расслабляться рано, потому что дышать нечем, а горло саднит. Джиён не здесь. Это не он, точно не он позволяет брать себя в разных позах, не он раздвигает ноги призывно, не он, как дьявол, усмехается, не в его глазах пламени огни, в его сплошные пепелища и все выжжено. Это не его порят втроём, не его выжимают лицом в чужой пах. Мерзко.***
Он помнит ее нежные руки на своих плечах, губы на губах, а дальше всё как в тумане. Стоило ли того? Ну а разница, прошлое не фотоплёнка, назад не отмотаешь. Голова набита ватой, а внутри непривычно пусто. Он помнит ее глаза зелёные. Не то. Не так. Он же верный. Усмешка. Выходит что не так уж. Он же правильный, ответственный, да, видно, и это мимо. Он же сожалеет, да глупо. Джиён и слова против не скажет. А как со своей совестью мирится? Нужно ли? Стоит ли? Проснись, Сынхён, проснись. А дальше как в тумане. Концерт. Отель. Концерт. Звонок. Не страшно. Сбросил.***
Джиён помнит, как они валялись, переплетая конечности, на кровати, часами не вылезая из под одеяла от лени, обсуждали его новое демо. Как Сынхён целовал костяшки пальцев так нежно и неправильно. Эти воспоминания, должно быть, должны вызывать улыбку, но не вызывают ничего кроме горечи оседающей невидимым глазу слоем на плечах. Джиён ей, как пылью, так не вовремя. Джиён помнит, как Сынхён проиграл ему в караоке, а потом возмущался, что оно сломано, помнит, как вопреки своим возмущениям смеялся, щурясь от неонового света. Поддавался. Джиён прикусывает фильтр в задумчивости, так и не решается поджечь сигарету, потому что Сынхён не переносит никотин, и застывает с ней посреди улицы. Чёрт... Джиён старается забыть. Воскрешает в своей голове моменты, в которых чужие руки на теле, чужие пальцы внутри и, раздражающее зрение, мигание камеры. Не выходит. Сынхён из головы никогда не выйдет, бестолку весь этот цирк, потому что все равно вместе до гробовой и даже после вместе. Но Джиён сопротивляется. Любовь Сынхёна пугает. Эта нежность. Стихи. Поцелуи медленные, ленивые. Эти разговоры, смех, рэп батлы и пятьдесят карт памяти с Сынхёном в главной роли. Спиной, в профиль, улыбается, в пальто, с собакой. Джиён чуть поджимает губы, перекатывает сигарету из стороны в сторону языком. Вспоминает лето, солнце, Сынхёна с зонтом в руках. Вспоминает вкус клубники, свой усталый взгляд и хриплое: "обещали дождь". Вспоминает, и не выдерживая, набирает номер по памяти. — Хён...***
Сынхён чувствует себя королём по меньшей мере, когда зал в очередной раз взрывается оглушительными аплодисментами. Восхваляйте, больше же, громче. И скручивается. Скручивается. Только бы в океане света не захлебнуться. Сынхён улыбается, поднося микрофон к губам. Улыбается, срывая голос от читки. Улыбается от мысли, что все они здесь из-за него, ради него. Улыбается даже за кулисами, пока нежные руки на плечах, пока губы на губах, а кожа к коже. Сынхён не понимает, что творит. Бомба детонирует внезапно, сметая всё на своём пути. Прямо в груди взрывается. Оскольчатая. Куда ни глянь — руины. А посреди хаоса улыбка. Словно сквозь толщу воды Сынхён слышит, как надрывается телефон, но продолжает терзать губы, сходит с ума от вишнёвого блеска, задыхается от запахов ежевики, яблони в цвету и гвоздики с древесными нотками. Кожа не та, но дурманит. Запах не тот, тело не то, глаза не те, но Сынхён срывается, потому что устал, потому что слишком долго искал выхода. Сынхён не думает, Сынхёну плевать. Он с головой с туман и добровольно. Только улыбка тоже не та.***
Джиён привык ластится на камеру: нежный секс, грубый секс, громкий секс, тихий. Но когда Сынхён проник руками под растянутую футболку, когда начал покрывать поцелуями шею, Джиён струсил. Так мерзко давно не было. Так руки давно не дрожали а сердце не билось. Их глаза встретились на мгновение, его широко раскрытые, испуганные, Сынхёна полуприкрытые, равнодушные. Джиён тогда оттолкнул впервые. — Я тебе не шлюха, усёк? — в голосе раздражение, а в глазах лёд, да, видно, не такой прочный, чтобы об взгляд Сынхёна не разбиться. — Неужели? — а Сынхён такой спокойный, что кровь в жилах. — Я видел видео, все до одного видел — и валит спиной на ковёр, проталкивая колено между ног — Так в чем проблема, Джиён-а? — но Джиён тоже гордый. — Я актёр. — а голос дрожит предательски. Хочется шептать задушено, да слова в горле. Хён...***
Сынхён не уверен, что ему делать дальше. Ещё две с половиной недели тура. Потом подготовка к камбэку. Потом промоушен. Расписание по секундам, и ни одной на любовь не отводится. Сынхён усмехается, вспоминая, как Джиён предупреждал, а потом все равно смеялся беззаботно. В наушниках знакомый голос. Стоны. И о чёрт! Если ли в этом мире что либо более... Невозможное. Сынхён прикрывает глаза, позволяя себе перестать смотреть, как личное солнце, в чужих руках горит, на чужом члене скачет. Хочется расслабиться, но даже после третей бутылки в голове предельная чёткость. Сынхён помнит, как Джиён с лёгкой насмешкой в глубине глаз и задумчивостью в голосе подшучивал, мол: бросишь, променяешь. А самое мерзкое, что Сынхён помнит, как целовал и называл идиотом. Вот вам и идиот, да не тот. Сынхён закрывает вкладку.***
— Я звонил тебе, хён — Сынхён ждал, но не был готов услышать, он губы поджимает и что говорить не знает. Звонил... — Я слышал — Джиён на том конце провода усмехается. — Не ответил — Сынхёну хочется сдохнуть. "Не ответил" — про себя повторяет, на языке смакует, прежде чем прозвучит контрольный. — Я тебе изменил. — Джиён замирает растерянно на том конце провода, Сынхён поджимает губы. — Вот как... А дальше как в тумане. Концерт. Отель. Концерт. Разговоры до утра. И все вроде бы хорошо, но Сынхён уже, к сожалению, научился Джиёна чувствовать.***
Они никогда не клялись в верности, и Джиён повторяет себе это снова и снова. А из головы "Я тебе изменил" не идёт. Заело. Не страшно. Сынхён никогда из головы не выходит, тихой тенью там поселился и улыбается как бы извиняясь, что невольно стал нежеланным соседом. Никогда и никому не стоит клясться, бесполезно. Обычно, именно так это и начинается. Сначала любовь, клятвы и все красиво, потом правда о профессии, неловкие улыбки, объяснения, потом одна измена, потом две, потом: " Прости, малыш, дело не в тебе, дело во мне, просто нам не по пути". Хорошо. Пути у всех разные, правду не изменишь. С Сынхёном они и так попутчиками были слишком долго, возможно даже привязаться успели, но пришло время обжигаться. Телефон в кармане начинает вибрировать, отчего Джиён вздрагивает. В груди что-то теплое скручивается. Он! Точно он! Разум кричит вроде бы, одумайся, проснись, Джиён, проснись, да тихо как-то, что бы услышать. Чуть не уронив в процессе, Джиён достаёт телефон дрожащими пальцами и замирает. На дисплее бездушное "босс" Не сгореть бы...***
Когда она заходит в гримёрку, Сынхён замирает посреди комнаты растерянно, смотрит на неё, она на него. Душно. Она кладёт руки на плечи, обнимает мягко, улыбается нежно. Сынхёну мерзко. И вся эта мерзость вырывается наружу, покрывает от кончиков ушей, до кончиков пальцев ног. Но виновата не она, нет. Виноват он. "Не страшно". И правда. Пока мы живы, ничего не страшно, так ведь? Сынхён ощущает ее губы на своих, прикрывает глаза, чувствуя, как всё внутри крошится, рушится. Он же верный. Не страшно. Как же голова кружится.***
Джиён шарится по карманам в поисках сигарет и досадливо морщится, вспоминая, что в порыве выкинул пачку в ближайшую к дому урну. Недовольно вздыхает и опирается спиной на стену. Прикрывает глаза, подставляя лицо весеннему ветру и стоит так, наслаждается, пока можно, пока перерыв не подошёл к концу, и не пришлось закатывает глаза в экстазе, которого нет. Мерзко, но спокойно. Из-за закрытой двери он слышит своё имя, искарёженное акцентом, Джиён кидает равнодушный взгляд на часы, прикидывая сколько минут перерыва украли у него на этот раз, и сделав вывод, что в любом случае пофигу, разворачивается, чтобы уйти. Он уже тянется к ручке, когда — Джиён! — Джиён вздрагивает и в непонимании дёргается назад, встречаясь с Сынхёном взглядами.***
Сынхён ощущает ее губы на своих, прикрывает глаза, чувствуя, как всё внутри крошится, рушится. Он же верный. Не страшно. Но несмотря на это, Сынхён отталкивает её прочь.
