умирать опять плывёшь в Венецию

На указательном пальце Серого желтая полусфера — маскарадная линза, но вся жизнь Сергея Разумовского и есть маскарад, поэтому кричащие, неестественного цвета линзы он носит ежедневно. Олег наблюдает, как Серый отточенным движением оттягивает нижнее веко средним пальцем, верхнее — большим левой руки, и поблескивающий плоский кружочек ложится на сузившийся зрачок. Серый моргает и ловит в отражении взгляд Олега. Улыбается краем губ. Подмигивает. Он сейчас, разноглазый, почти пугает. Олег терпеливо ждет. Он собран, готов. Ему некуда торопиться. Все кажется сном. В Венеции он не был даже по работе. Здесь тихо. Не с кем воевать. Некого убивать. Но стоило ему, израненному, пропахшему порохом, кровью, вернуться в Петербург, как его окружил прикосновениями и потоком слов Серый — благоухающий дорогой жизнью — парфюм, кофе, еда, скорость, одежда, и от прежних запахов и следа не осталось. Олег трогает шов красной футболки-поло, которую подарил ему Серый, и не помнит, сколько она стоила. Серый больше не считает денег, разбрасывается ими. Он все улыбается через отражение в зеркале, и уже оба его глаза сверкают желтым. Люблю тебя, думает Олег. Но вместо слов подходит со спины, как в детстве, как в юности, и сжимает левое плечо ладонью, а на правое кладет подбородок, как положил бы морду огромный пес с черными глазами. Они не виделись год, и как быть друг с другом — еще не поняли. Слишком быстро Серый закружил его, потащил за собой в небо на железной птице, потом с грохотом уронил на землю, провез по шуршащим тряпками и гремящим пряжками ремней торговым центрам. Только вчера отпустил и позволил проспать целую ночь от заката до рассвета без сновидений, без тревожных побудок. Они завтракают на террасе ресторана. Серый на безупречном английском отдает указания официанту. Стреляет взглядом в Олега: — Что будешь? — На твое усмотрение. Волосы его горят в полуденном солнце. Он коротко говорит официанту удвоить заказ и мягко добавляет, словно мурлыкая: — Gracias. — Это же испанский, — говорит Олег, когда официант уходит. — Ну и что. Я плачу достаточно, чтобы у меня заказ хоть на казахском приняли. Олеж, — выдыхает он и кладет ладонь на руку Олега, прижимает к столу. — Да, — коротко отвечает Олег. Берет ладонь Серого в свои и держит. Руки у Серого — изменились. Ногти коротко острижены и подпилены, покрыты бесцветным лаком, и Олег запросто представляет себе, как Серому делают маникюр в две руки, пока он полулежит с закрытыми глазами и думает свои гениальные мысли. Им приносят одну тарелку за другой — сыры, тосты с авокадо, рыжим желтком таращится в небо яичница, и Олег шутит, что она похожа на глаза Серого — такие же выпученные с этими безумными линзами. Серый берет бокал шампанского за ножку и, сделав глоток, полощет напиток во рту. Он быстро напивается до веселых пузырьков в голове, сверкает, бесстыдно флиртует — то есть ведет себя как обычно. Олег едва притронулся к своему бокалу, сделал полглотка и больше не хочет. От алкоголя он отвык. Алкоголь путает мысли и мешает координации, и в последний раз Олег чувствовал его запах полгода назад, когда под рукой не было другого антисептика, только ром. Серый расплачивается картой и оставляет по qr-коду чаевые — наверняка слишком много. Олег не спрашивает. Хочет напомнить, что он в состоянии расплатиться за себя сам, но решает промолчать. У Серого теперь столько денег, что он просто не поймет, с чего вдруг Олег заговорил про свои кровавые евро. Шатаются по городу пару часов, пока Серый трезвеет, забредают в гетто — стены изранены тэгами, удушливо давит жар от брусчатки. Серый закидывает руку на плечи Олегу и шепчет, что хочет подраться, он не дрался тысячу лет. — Без тебя — ни разу, — шепчет он, прижимаясь губами к уху, и Олег ждет, пока они нарвутся. — Без тебя — совсем не то… Он горячий, под мышками — темные пятна пота, дорогущий антиперспирант не спас от жары Венеции. Олег запускает пальцы в его волосы. — Дай покрепче сделаю, Сереж… Серый прижимается к нему грудью, утыкается лбом в плечо, и Олег забирает его волосы в хвост. Внимания они привлекли уже достаточно. Скоро начнется. А пока Серый кладет ладони ему на талию, глубоко дышит — пьяный уже от одной близости, шампанское давно выветрилось. — Волч, тебе больше не надо уезжать, — говорит Серый. — Никогда. Я теперь самый богатый. Ну, не самый… Но скоро стану. Сердце у него бьется быстрее обычного. На миг кажется, что можно, как раньше, дотронуться до гладко выбритого подбородка, потянуть к себе — и он сам столкнется губами, прикусит. Но Олег не знает, что стало с ним за год разлуки, понятия не имеет, чем считалось то, детско-подростковое. Вспоминает ли Серый с тоской их редкие встречи, как назло выпадавшие на его сессии, когда Серому было постоянно некогда, а Олегу только и нужно было — положить руки ему на бедра, притянуть к себе, томиться и умирать от того, как он ерзает на коленях, как горит его кожа под одеждой, как он самозабвенно облизывает пальцы Олега, запрокинув голову вверх. Олег больше не знает. Он чувствует себя предателем — потому что уехал. Он чувствует себя преданным — потому что Серый его отпустил. Олег уехал надолго, чтобы заработать, чтобы делать то единственное, что он умеет — стрелять, не ощущая отдачи, убивать, не зная вины и сожалений. Серый знал это. Серому было плевать. Он писал письма до востребования, и едва ли Олегу дошла хоть треть из них. Он не писал в ответ — нельзя. Хранил у сердца фотографию, распечатанную с паршивой камеры мыльницы, которую Серый дал ему несколько лет назад перед уходом в армию. Однажды, лежа на холодной земле, разговаривал с фотографией, глядя стеклянными глазами в небо. Он не рассказал этого Серому, никогда не расскажет. Сейчас он обнимает Серого так тесно, как еще ни разу за последние дни. Краем глаза замечает местную шпану, недовольную их присутствием. Улыбается и обещает Серому: — Повеселимся. ...После они сидят на тротуаре, свесив ноги вниз, к каналу. Олег искоса посматривает на Серого под плеск воды. Чуть ноет рука — обрезком трубы попали по старой ране. А у Серого разбиты губы, сплевывает розоватой слюной в лазурную воду, играющую на солнце. Олег вспоминает строчки песни, которую никогда не любил и слышал всего-то пару раз: где всю жизнь бы не жила ты, умирать опять плывёшь в Венецию. Он бы вернулся сюда умирать. Он не против. — Зачем подставил лицо? — спрашивает Олег. Серый лыбится кроваво. — Хотел. За их спинами ходят итальянцы и туристы, все шумят, солнце уже прошло самую высокую точку и клонится вниз. Серому кровь к лицу, но Олег все равно тянет к нему руку и стирает алый росчерк под нижней губой. Вдруг Серый ловит его запястье как в наручники, сжимает до боли, смотрит — в глаза. И, не отрывая взгляда, проводит языком по полусогнутым пальцам. — Не при всех же, — говорит Олег лишь для того, чтобы что-то сказать. У него перехватывает дыхание. Хочется поймать юркий язык, как золотую рыбку, между пальцев и загадать желание. — Мне плевать, — отвечает Серый и целует сбитые костяшки. — Мой любимый вкус. Твоя кровь. Твоя кожа. Олег горит. Вырывает руку из цепких пальцев Серого, кладет ладонь ему на загривок, вторую — в огненные волосы. Желтые глаза его гипнотизируют и сводят с ума. Сколько еще людей должно пройти через их постели, через их жизни, чтобы они перестали обжигаться друг о друга? Он чует от Серого незнакомый дорогой парфюм, по-собачьи втягивает горький запах пота, почти слышит металлический призвук крови. Серый начинает дрожать. Вгоняет пальцы ему в бедра. Олег держит его на полусогнутых руках как на жестком поводке, отстрани еще немного — и Серый с мольбой застонет. — Такси тут есть? — сквозь зубы цедит Олег. — Ни хрена тут нет, — шепчет Серый и наконец опускает глаза, дышит через приоткрытые губы. — Гондолы только с гондонами… Олег выдыхает смешок. Чуть отпускает. Он расслабляется, отсаживается от Серого на безопасное расстояние. Смотрит на воду, которая плещется под их ногами. Серый незаметно сцепляет с ним мизинцы лежащих на тротуаре ладоней. Нужно прийти в себя. В гондоле Серый жмется к нему бедром. Ерзает и строит глазки. Думает, что издевается над Олегом, а на деле только мучает сам себя в своем вечном нетерпении. Как в школе — сталкивается под партой коленками, локтями, словно бы невзначай задевает руку, а в глазах одно: хочу скорее остаться с тобой вдвоем, Волч, с тобой вдвоем, Волчок. Как после его поступления в институт — когда они уже уйдут из моей комнаты, чтобы я мог не скрываться и прижаться к тебе, Волч, дай хотя бы потрогаю за спину, положу ладонь между лопаток. Теперь он другой. Не стесняется и не скрывает. Олег знает — видел его соцсети, видел парней на совместных фотографиях. Едва ли деловые партнеры. Он не спрашивает, долго ли был с ними Серый. Если запостил фотки — явно не один день. Странно, но ревности нет. Олег знает, что стоит потянуть поводок, и Серый будет у его ног. Но это работает и в обратную сторону. Наконец они вламываются в номер — Серый едва успевает скользнуть картой по магнитному замку, а Олег уже давит на дверную ручку, давит на него всем телом, грудью на плечо, и внутрь они влетают единым комком, руки Серого на талии, на бедрах, сжимают ягодицы. Олег захлопывает дверь ногой, карточка падает вниз — обойдемся без электричества и кондиционера, Сереж, дай только раздеть тебя, дай залезть ладонями под майку, в джинсы, в сердце. Он юлит, стонет от каждого прикосновения, извивается в руках, трется о стену лопатками. Олег срывает с него футболку, приникает губами к оголенным плечам, к груди. Ведет ладонями по косым мышцам — что, снова начал тренироваться, вспомнил о себе? Серый вскрывает его поцелуями. Глубоко, с языком — в рот, жадно и мокро; Олег делает ему больно, упиваясь металлическим привкусом. Серый скользит по колючему подбородку своими разбитыми губами, повторяет в промежутках его имя и вскрикивает, стоит укусить его за шею. Олег берет его за локти, прижимает к стене, и в его руках бьется пламя, непослушный костер. Серый резко отталкивается. Олег теряет равновесие — потому что х о ч е т — и рушится на пол. Разбил спиной зеркало на шкафу. Ничего. Серый заплатит. Тот седлает бедра, как любит. Полуголый, с безумным оскалом, проводит языком по распухшим темным губам. Олег накрывает ладонью его топорщащуюся ширинку. Смотрит в желтые глаза. Невольно срывается с губ: — Я больше люблю голубые. Разгоряченный Серый моргает, а спустя секунду до него доходит. Он оттягивает нижнее веко, тянет за линзу, не поддается; быстро облизывает указательный палец, и грубо снимает линзу, стряхивает ее с рук на пол, так же поступает со второй. Олега чуть передергивает, но в следующий миг на него смотрят васильковые глаза, и он забывает обо всем, как всегда забывал, его гипнотизирует этот взгляд, он все отдаст и сделает что угодно, лишь бы Серый смотрел на него. Серый проводит кончиками пальцев по скулам Олега, очерчивает лицо и сдавленно просит: — Волч, трогай меня. Олег понимает, что застыл, уставившись на Серого, а руки так и лежат расслабленно на его бедрах. Он грубовато подтягивает его повыше, держит одной, а второй отталкивается от пола. Серый вцепился ему в плечи, сжал талию накрепко. Олег идет с ним наощупь, прикусывая его покрасневшую на солнце за день шею, тиская задницу. Не впервой. Сначала таскал его рюкзак, потом — его на руках. Делал все, что он просил. Олег укладывает его на постель, проворно вытряхивает из джинсов. Ловит за стопу и снимает короткие белые носочки. А потом резко опускается сверху, складывая его ноги в коленях, задирая к ушам. Прижимается к нему пахом, и Серый ерзает, жмется ближе, облизывается. С ним легко, с полувдоха и полувзгляда — как и раньше. Целуются. Олег перекатывается на спину, стаскивает футболку-поло, а Серый снимает с него штаны и белье. Его волосы щекочат бедра, дыхание обжигает живот. Он подтягивается выше. Опять усаживается сверху, дает себя разглядеть. Распускает волосы и встряхивает головой. Олега обжигает его красотой, словно в первый раз. Сияет в солнечных лучах, проникающих через окно. А кожа — белая-белая, только нежным розовым выделяются соски, только стоит член, темнея головкой. Олег обхватывает его, и Серый шумно выдыхает. — Волч, постой, постой, — захлебываясь, просит он, — я же быстро сейчас, я с тобой… Он смолкает под взглядом Олега. Наклоняется к нему, прижимаясь грудью, касается губами щеки. Олег кладет ладонь ему на затылок и, держа, чтобы не дергался, гладит по спине. — Ты мне это говоришь, Сереж? — спрашивает. — Я служил год. Подрочить на твое фото было некогда. Умалчивает, что чаще всего он хотел к этому фото прижаться губами и лежать с ним, как мудила, а не дрочить. Получается тесно, получается нежно: Серый, приподнявшись на локте, дает ему облизать ладонь, и Олег скользит языком между его длинными ровными пальцами. Щекочет центр ладони между линиями. Целует запястье. Серый жмется к его животу членом, и Олег трогает изгиб его поясницы, нащупывая подушечками пальцев один за другим позвонки. Наконец Серый протискивает ладонь между их животами, берет оба сразу, и медленно, так медленно проводит. Погружает язык в рот Олегу, пытается держать себя в руках, но срывается в дрожь нетерпения, и движения его становятся быстрее, сжимает крепче. Веди, раз так хочешь, давай, Сереж, давай. Падает губами на висок, всхлипывает — скучал, Волч, Олеж, так скучал — почти неслышно. Олег ведет по его обнаженной, покрытой испариной спине ладонями, выдыхает низкий стон — Серый приноровился дрочить, оттягивает с головки, и уже ему одному почти уделяет внимание. Приподнялся снова на локте повыше и смотрит в лицо. В глаза. Олег соскальзывает на его приоткрытые губы, с виска скатывается капля пота, пульсирует вена. — Закончи ртом, — просит Олег. Серый безмолвно, безропотно отпускает его, легко сползает к краю постели, губы его обхватывают член, и доходит — ему же больно разбитыми… Но играет с плотью язык, и все мысли выбивает из головы. Серый тянет его руку к себе на голову, и Олег сжимает его волосы в кулак. Он не врал — он уже подходит к краю, сжимается все тело в пружину, пока Серый берет за щеку. Проходит дрожь по бедрам, неосознанно пытается оттянуть от себя Серого, но тот не дается, и Олег кончает ему в рот. Приподнимается на локте, смотрит через дымку оргазма, как стекает по подбородку Серого слюна вперемешку со спермой. Тянет его за волосы к себе. Хочет этот поцелуй — мокрый, грязный. Серый подкатывается к боку, лижется, смешиваются на языке горечь и металл, ходит кулак по его члену, тычется в бедро влажная головка. Олег обнимает его за плечи, а Серый с легким выдохом кончает. Сразу же становится мягким, как сливочное масло, оставленное в комнате, его мажет, и Олег подминает его под собой, податливого, теплого. Он ухитряется задремать, а когда просыпается, обнаруживает себя на спине, а Серого — рядом, усевшегося по-турецки. Впрочем, с его нынешним образом жизни — в позе лотоса. Серый рассматривает его шрамы. Заметив, что Олег проснулся, дотрагивается до одного на животе, покачивает головой, но ни о чем не спрашивает. Васильковые глаза — почти беззащитные, но это обман, Олег точно знает. — Так что, останешься? — вдруг спрашивает Серый. — Останешься со мной, Волч? Олег должен спросить: тебе было одиноко без меня? Вместо этого пожимает плечами. Подтягивается повыше. Садится, спустив босые ноги с кровати. Серый тут же прижимается грудью к спине. А как ему скажешь — нет, не останусь, потому что у меня есть отряд в подчинении, есть жизнь, и она идет отдельно от твоей? Через два месяца мне придется уехать. Я уже подписал контракт. — Я оставлю тебе номер, — говорит Олег. — Но пиши только в самом крайнем случае. — У меня крыша едет без тебя, — тихо отвечает Серый. — Там, где я служу… нельзя, понимаешь? Но если тебе станет плохо, напиши. И я вернусь. Хорошо? Горячий Серый жмется к нему и щекочет шею волосами. Обвивает руками. Он напишет спустя год с лишним адрес зоны и одно слово: “вернись”.