чёрное солнышко

      чжун ли бережно держит за тонкие ножки-веточки мёртвую синицу с раскрытыми обвисающими крылышками, лишёнными доброй половины перьев — последнее неудачное пике было совершено аккурат на затупевшее остриё копья, о чём свидетельствовала грязно-багровая рана на хрупкой грудке. чайльд брезгливо морщится, вбивая обгоревшую корягу между небрежно выложенными вокруг временного костра булыжниками — на остывающую почву ссыпа́ются бледные искорки, окропляя собой мутно-серое снежное полотно, моментально чернея.       — она не прожила бы дольше часа, — твёрдо констатирует чжун ли, опуская крохотное тельце на плоскую поверхность камня: синица распластала рваные крылья по поверхности, выставив скрученные ножки, прощальным движением коснувшись кончиком пера пальцев моракса. чайльд зажался — укутался плотнее в промозглую протёртую замшу зимней накидки, пряча подбородок в облезлом меху; разочарованно пнул едва искрящийся уголёк в слабое, смыкающееся пламя — совсем не греет.       в небе над ними радостно искрится сияющий ободок чёрного застывшего солнца — бледные лучи растекались по мёртвым, редким пучкам травы, накрывая их любовно, словно защищая, леденеющей коркой. тарталью сковывала мелкая дрожь: рука потянулась во внутренний карман пальто, вынимая алюминиевую фляжку в кожаном чехле — чайльд пьёт быстро и жадно, мелкими глотками что-то крепкое и мерзкое на вкус; кадык судорожно ходит вверх и вниз, пока глотка пытается пропустить горячительную жидкость через себя в сужающийся в спазмах желудок. тонкая влажная дорожка прослеживает путь от края губ до подбородка — и бодро вниз, по шее, за воротник, застывая в районе ключиц хрупкой льдинкой. чайльд, кажется, никогда не пил раннее — исключительно на светских раутах, встречах со статусными личностями, банкетах; сейчас — роняет флягу под ноги в пушистое покрывало снега, смотрит на чжун ли жалко и почти безжизненно и говорит тихо, практически вынуждая архонта предпринять попытку прочесть по губам. но он знает, чего хочет чайльд:       — ещё.       их личный банкет состоит из нескольких тушек закостеневших от холода птиц, покрытых инеевой дымкой. тарталья толкает корягой последнюю в еле теплящийся костёр — от него веет морозным треском, от него знобит. чжун ли присаживается рядом на короткое поваленное бревно, инстинктивно придвигаясь ближе к тарталье; их бёдра, покрытые слоями одежды, невесомо соприкасаются; тела по инерции тянутся друг к другу в поисках крупицы иллюзорного тепла. моракс выдыхает в ладони — тянет к чайльду свою флягу, на четверть заполненную плещущимся на дне алкоголем, бьющимся о железные стенки сосуда. тарталья жадно припадает сухими губами к горлышку, запрокидывая голову и позволяя горечи стекать по сокращающемуся горлу.

жжёт, раздирает.

      — больше нет.       — прости.       аяксу, честно, хочется разрыдаться — но застывшая соль на щеках и скулах — холодно.       — нужно идти, — констатирует чжун ли, с трудом поднимаясь — отрываясь локтями, бедром от чайльда.       — куда? — тарталья коротко моргает, дрожащими зрачками высматривая в лице архонта ответ в обличии эмоции.       — возможно, впереди меньше снега; и есть жители с огнивом.       чайльд знает, что прибор для получения огненных искр, который они бережно хранили последние сутки, был безжалостно разбит в одной из последних мелких стычек с потерявшими контроль и рассудок хиличурлами — покорёженный изуродованный кремень был яростно брошен в чернеющую скалу, затем разлетевшийся на множество крошащихся осколков; чайльд знает — нельзя задерживаться на привале слишком долго, рискуя застыть мёртвым, покрытым инеем телом у стремительно холодеющих углей собранного на скорую руку костра. чжун ли помогает ему встать, протягивая руку — составление маршрута по карте не имело никакого смысла: монохромная местность, сияющая снегами и испещрённая остервенелыми метелями, не предполагала никаких ориентиров для выхода в обжитые области.       они идут по обыкновению медленно, с небольшими перебивками на попытки чайльда ослабшей рукой подстрелить бьющееся в агонии животное — ужин. на завтрак — глотки холодного, стягивающего скулы воздуха; на обед — остатки алкоголя и выпотрошенные из рваных карманов куски краюх чёрствого хлеба — щедрость недавно исследованной мёртвой деревни. архонт и предвестник пытаются выразить друг другу благодарность — за рвение помочь друг другу выжить, за тяжкое, но совместное сосуществование; благодарность — когда чайльд тащит на себе моракса, проваливаясь по четверть голени в снег, вцепившись в его закинутую себе на шею руку; благодарность — когда чжун ли несёт на спине бредящего аякса, сцепившего мёртвой хваткой руки на груди архонта — крепко прижимает ноги и бёдра тартальи к своим бокам.       они делят обязанности охоты, поочерёдно принося к месту привала скудную, мелкую добычу в виде белок и птиц — обмороженных, мёртвых, но принявших смерть не от копья или резвой стрелы. делят запас ровно поровну, не позволяя присвоить себе лишний грамм жёсткого обледеневшего мяса. чайльд опирается на копьё моракса, которое архонт с каждым шагом вбивает в бесконечные сугробы при каждом шаге — путь предстоял в гору, пик которой они достигнут спустя несколько километров. за рядом бесчисленных мрачных деревьев — словно прячется изголодавший по свежей плоти волк; порождение мороза и снежных буранов, он следует за измождёнными путниками, прокладывая путь мощными когтистыми лапами через нетронутый людским любопытством лес, рыча в предвкушении, теряясь между угольными стволами оголённых древ.       чёрное солнце смеётся, заливается в предсмертном закатном свечении, распространяя холодное зло на предместья ли юэ, замораживая теплящуюся жизнь — движимую, обращая её в подобие навечно застывшей красоты. чёрное солнце греет морозной лаской, бьёт по телу и сознанию беспощадным ледяным клинком, выбивая из головы остатки контроля и разума. чёрное солнце — смертельно прекрасное — смеётся заразительно весело, впечатывая тело в ледяную ловушку, накрывая снежной крупой агонизирующую жизнь. чжун ли растирает ладони тартальи — в перчатках, выдыхает в них остатки тёплого воздуха, опустошая лимит лёгких — зная, что бесполезно. архонт не слышит срывающиеся в потоке метели обрывки выкриков — слух запечатан, забетонирован морозом и гулким эхом прерывистого, неравномерного стука собственного сердца. помутнённая, темнеющая медь его глаз — смотрит на тарталью, взбежавшего на пик небольшой горы. чжун ли кажется, что это галлюцинация, игра воображения — что угодно — издевательское видение, выданное исказившимся сознанием: тарталья рвано улыбается, обнажая ряд белоснежных — (снежных) — зубов, настойчиво указывая пальцем вниз — за пределы гористых выступов. чжун ли ускоряет шаг, тянется к образу, с трудом, но нечеловеческим усердием взбираясь вверх. не видение.       внизу — деревня, раскинутая по заснеженной равнине. свысока чернеющие домики кажутся покинутыми совсем недавно: в них словно до сих пор шевелится подобие жизни. за жизнью — еда, тепло, живые люди, горячий чай, тепло, тепло, тепло. тарталья резво, вопреки ледяным кандалам, сковавшим лодыжки, спускается вниз, съезжая по покатой горе, упираясь руками и ногами в редкие выступы. чжун ли, кажется, не успевает — но одичалая радость тартальи, нашедшая своё отражение в безумном плеске синих волн глаз, в почти счастливой улыбке — несомненно способна повести за собой.       и внизу — тоже не видение. покрытые белым инеем резные изгибы крыш, украшенные трепещущимися на морозном ветру рваными фонариками, перезвон колокольчиков, жалобно соприкасающихся друг с другом в мелодично-волшебном резонансе, гостеприимно раскрытые двери домов, лишённых гостеприимных хозяев. разбитые глиняные горшки — тарталья наступает на осколки, хрустящие под массивной подошвой сапога, идёт медленно, неуверенно, с каждым шагом трансформируя в сознании всплеск надежды и счастья в горчащее на языке отчаяние. он смотрит на чжун ли почти с извинениями, пока архонт разочарованным взглядом окидывает гиблую безлюдную местность. тарталья ударяется коленями о промёрзшую землю, вбивая кулаки в твёрдую почву, взбивая снежные вихри, рассыпчатым порошком оседающих на волосах, плечах, меху накидки. он загнанно мычит, прокусывая потрескавшиеся в кровавых прожилках губы, разбивая ударами снежное полотно.       — чайльд!       чжун ли рывком поднимает тарталью с колен, крепко прижимая бьющееся тело спиной к своей груди, фиксируя руку в области ключиц. тарталью трясёт — чжун ли впитывает чужое прерывистое дыхание, срывающееся на хрип.       — смотри, — моракс указывает на небольшой дом, стоящий особняком от остальных ближе к заметённой тропинке, ведущей витиеватым путём в просторы долины. в плотно заколоченном гнилыми досками окне сверкал, переливаясь в слабых порывах свистящего ветра, казавшийся крохотным издалека огонёк.

чёрное солнце смеётся надменно — но, видно, что-то упустило.

      внутри было теплее. в закоптелом камине ласково вился огонь, жадно-лениво облизывая старые угли и сухие ветки. тарталья осторожно опустился на корточки, в нетерпении стягивая с покрасневших онемевших кистей рук перчатки, в предвкушающей судороге выставляя их перед огнём. чжун ли плотно закрыл дверь, не позволяя более разочарованно взвывшей метели пропускать снежную крупу в помещение. комната была тесной и пустующей, но сохранившей осколки былого — (мёртвого) — семейного уюта. над дверью — покоцанные, побитые обереги, не справившиеся со своей задачей, в углу — сколоченная твёрдой грубой рукой дубовая кровать, в центре — печальный, потемневший от старости и влаги стол, удерживающий, словно из последних сил, на себе перевёрнутую посуду с остатками пищи.       объятый дрожью, аякс торопливо укладывает наспех освежеванную в пути тушку в небольшой котелок с остатками кипячёной воды, закреплённый на прутьях, сцепленных с кирпичной кладкой камина. чайльд улыбался — по-детски, наивно-влюблённо, с крохотными пляшущими в радужке глаз кляксами истерики. он восторженно — молча — схватил запястья моракса, неловко притягивая их к груди.

бездумно. тепло.

      чжун ли обвёл большим пальцем, облачённым в грубую перчатку, сухую, израненную холодом и жёсткой тетивой лука ладонь чайльда. проследил путь до запястья, испещрённого мелкими застывшими царапинами, цепляясь за край рукава и приподнимая его — оглаживая кожу под плотной тканью накидки. они пересекаются взглядами — на кристально-ломкую, полупрозрачную долю секунды — и аякс, не прерывая телесного контакта, толкается в объятия архонта, позволяя чужим рукам сомкнуться на спине. с меха сыпятся, оттаивая на половине пути полёта-виража, мелкие хрупкие снежинки, обращаясь в бисерные капли. тепло.       — мне холодно, — еле разборчиво тянет тарталья, уткнувшись в чужое плечо, вдыхая остатки затхлой влаги, осевшей на замше, и смертоносного мороза, холодящего кончик носа; мороза — свирепого зверя, волка с грязно-синеватой шерстью, скалящего клыки с приставшими к ним остатками плоти; он воет жалобно и кровожадно-злостно, возвещая лютую метель, не в силах протиснуть лапы сквозь плотно закрытую дверь. раздражённо отступает, скребя когтями-лезвиями ледяную корку на омертвевшей земле, распушая меховой покров — не сегодня. не сейчас.

чёрное солнце уйдёт за горизонт?

      — теплее? — чжун ли сцеловывает с шеи аякса удушающий холод, распространяя по участкам раскрасневшейся, переливающейся с синевой кожи волны тепла, держа за талию — слишком крепко — но боль согревает. тарталья подстраивается под жёсткие пальцы, выгибает шею под мягкие, невесомые, сухие, тёплые губы, руками нащупывает скрытые под одеждами плечевые кости: стискивает их слабо — но алчно, подобно голодному зверю. тарталья быстро, кротко кивает, выгибая голову, позволяя языку — скользко-шершавому, ненормально-горячему огладить внутреннюю сторону щёк, коснуться ребристых кончиков зубов, рукам — усадить, удерживая за бёдра, на край стола, предварительно столкнув покоцанные глиняные чаши и миски за его пределы. чжун ли трётся языком о чужой, впитывая горечь алкоголя, растягивая поцелуй до невозможно-пошлых, непозволительно-долгих секунд. моракс тянет полы пальто в стороны, с треском расцепляя плотно застёгнутые пуговицы — вжимает ладонь в содрогающийся живот, пропуская её через ткань пиджака. аякс прерывисто мычит, стремясь отстраниться от поцелуя — воздух стремительно утекает, подобно крупицам песка в песочных часах — чжун ли крепко держит его голову, сцепляясь пальцами со спутанными влажными волосами. чайльд кусается — не больно, судорожно-ласково — наконец вдыхая урывками, глубоко, рукой, болезненно-горящей в невозможности окончательно согреться, минуя накидку, хватаясь за пряжку ремня — обжигающе-холодную. не отпрянув, он неловко и лихорадочно расправляется с ремнём, попутно отвечая на настойчивые, остро-болезненные поцелуи.       — ещё, — чайльд беспорядочно дышит, и это — катализатор. — теплее.       чжун ли опрокидывает чайльда на спину, одной рукой вжимая тело в необработанную поверхность стола, другой — рывками, в страшном нетерпении стягивая с него брюки. тарталья привыкает — пытается привыкнуть к ощущениям, откликам обмороженного тела, восторженно-испуганно принимая перепады настроения архонта: нежного, жадного, до боли горячего.

чёрное солнце злится, ледяной хищник — поджидает.

      грубые пальцы толкаются почти насухую, лишь на четверть — быстро — смоченные слюной: тарталья шипит и всхлипывает, жмурясь, обращаясь в чувствительно-болезненный комок-сплетение нервов в судорожных попытках расслабиться и одновременно уйти от давления. чжун ли дышит в шею — заботливо греет, попутно сцеловывая холодную соль под глазами, толкается усердно и сильно, выбивая мученические выдохи-стоны из тела под собой. тарталью греет — боль и резкость пальцев, греет — внезапная нежность губ и скользкого языка.       но чайльд просит — сам сплетает ступни на чужой пояснице, растягивая губы — раздирая — в подобии одобрительной улыбки. и это — катализатор. моракс входит, едва растерев вязкость слюны по члену, проталкиваясь до основания в обжигающее нутро; погружает пальцы в чужой рот, позволяя языку беспомощно виться вокруг них, согревая теплотой прикосновений к коже.       чайльд просит: толкается навстречу, оглушаемый осколочными ударами удовольствия, разбросанными по бьющемуся в спазмах телу, и рвущей болью. просит вслух, подаваясь вперёд с прерывистыми вскриками-стонами — назло чёрному солнцу, пробивающемуся сквозь назойливую молочную пелену снежного тумана; назло застывшему в воздухе морозу снаружи, обездвижевшему чернеющие ветви мёртвых деревьев. моракс вбивается резко — уперевшись лбом в лоб аякса, рукой придерживая бедро, невольно приподнимая его с каждым последующим толчком. замедляется, рваными размашистыми толчками выходя из тела, чтобы вновь оказаться в нём — пробиться до основания, задержаться, впитывая чужое тепло, успеть в почти не ощущаемой по времени передышке поцеловать в шею, подбородок, скулу, оставляя влажный след — отпечаток огня.       моракс поднимает тарталью, вжимая в себя — не оставляя ни миллиметра свободного пространства — продолжая остервенелые толчки. крепко стискивает бёдра пальцами, позволяя чайльду не менее болезненно вцепиться в плечи, передавая инициативу в исступлённом поцелуе, переходящем в короткие укусы. архонт отходит к наспех застеленной предыдущими хозяевами кровати, неожиданно-бережно опуская онемевшее тело на хрустящие смятые простыни. чжун ли трахает чайльда, как в последний раз — и ни его, ни пробитое сознание аякса не способны утвердить точно, наступит ли завтра. наступит ли завтра, ведь не уходит же чёрное солнце за горизонт, переливаясь в обсидиановом блеске сквозь облачное полотно, дразня смертоносным свечением (не)живое?       тарталья проводит рукой по члену резко, жёстко, колючими прикосновения задевая крайнюю плоть — в боли, в исступлёном насильственном наслаждении кончает, позволяя белёсым каплям осесть на торсе, стягиваясь к впадинке пупка. чжун ли проникает вновь, и — снова, снова, снова. не в силах более продолжать, наполняет нутро в благодарной судороге — долго, протяжно, в унисон с болезненным стоном тела под собой. внутри страшно-приятно жжёт, согревая бешеными пульсациями — откликами тела.       рядом — смятое одеяло. на полу — бывшая ранее тёплой одежда, плавно перекочевавшая на скрипящую под весом тел кровать, затем — на скованное в ознобе тело аякса. чжун ли подтыкает одеяло под подбородок тартальи, едва коснувшись подушечками пальцев красных пятен на щеках юноши.

лихорадка.

      — тепло, — блаженно выговаривает чайльд по слогам, расфокусированным взглядом впираясь в побитые амулеты над дверью. чжун ли осторожно устраивается рядом, прижимаясь боком, руками обнимая расслабленное, перебиваемое лёгкими приступами лихорадки тело. — и завтра — будет тепло. и всегда.       тарталья бредит. бредит счастливо, засыпая под мягкие поглаживания греющих рук, любовно обводящих пресс, грудину, плечи, бёдра — не отрываясь. лишь бы не было холодно. моракс выдыхает в шею, сжимаясь под тонким покрывалом.       — слышишь? — чжун ли не отвечает. тарталья шепчет сонно, проваливаясь в бессознательную беспокойную дрёму, всё ещё вздрагивая на попытке глубокого вдоха. — волки воют.       чёрное солнце в злостно-исступлённом любопытстве мечется в серой дымке, высматривая признаки жизни на гиблой земле. будет ли завтра?