Черная орхидея

Не бывает любви без боли — это Айноске усвоил с детства. Ранить могут слова, действия, удары линейкой по спине — абсолютно что угодно. Без боли счастья не построишь. Но с ней, если честно, не лучше. Когда он впервые увидел Лангу — лихо рассекающего на скейте юношу — внутри что-то ёкнуло, отозвалось теплом, зажёгся огонек заинтересованности в груди, где, казалось, всё давным-давно потухло. О, ему действительно стало любопытно. Как далеко сможет зайти этот парень, как сильно он сможет развить свои навыки… Неприкрытый талант. Айноске восхищался каждой его гонкой, смотрел восторженно за мельчайшим движением, следил за ним через камеры на трассе… Это походило на помешательство. Это и было помешательством. Маленький росток дал свои корни незамедлительно. — Ты станешь моей Евой, — произнес он, глядя на Лангу — глаза в глаза, за маской, к сожалению, вряд ли видно. А внутри — где-то глубоко в легких — красные маленькие бутоны, разрастающиеся сильнее с каждым днем. Отпадающие, вместе с заинтересованным взглядом юноши, нежные лепестки. — Евой? Звучало странно. Тем не менее, катался Адам впечатляюще: адреналин в крови бурлил, и Ланге хотелось — действительно хотелось — разделить с ним трассу хотя бы еще один раз. Он уже умел многое, чего не знал тогда, в первый совместный заезд. Жаль, что за пределы гонок стремление сблизиться не выходило. Этого не было достаточно для того, чтобы листья иссохлись и пожухли, вышли с кашлем и кровью. Какая ирония — тот, кто позволил ему, наконец-то, вдохнуть полной грудью, одновременно с этим резко перекрыл воздух. Айноске, честно, позволил бы Ланге придушить себя этими прелестными сильными руками — но пока горло стягивали только колючие ветви внутри. Ланга убежал искать своего дружка с таким энтузиазмом — переживал, естественно. Айноске смотрел на это, стиснув зубы: тонкая колючая лоза оплетала альвеолы, ощутимо царапая и раздражая. Плюхнувшись в машину, мужчина зашелся громким надрывным кашлем, откидывая голову назад и резким движением стягивая с лица маску, отбрасывая куда-то в сторону. Длинными пальцами вцепившись в узел галстука, ослабив давление, он судорожно глотнул воздух, содрогаясь всем телом и сильнее вжимаясь в кожаное сидение. Спереди раздался тихий вздох. — Господин Айноске, вам стоит наведаться к врачу, — произнес едва слышно Тадаши. — Заткнись, — грубо оборвал его мужчина, легко пнув носком ботинка по чужому креслу. — Псине слова не давали. Кикучи поджал губы, сдерживаясь. Отвечать не стоило. Он понимал, что хозяин не согласится на лечение — не признает даже, что проблема есть, и существенная. Просто уверен в том, что в будущем все будет хорошо и радужно, Ланга согласится на нелепые ухаживания и симпатия перестанет быть… односторонней. Не бывает такого, что розы цветут в легких, когда любовь взаимная. Тадаши это знакомо лучше всего: черные орхидеи, душащие изнутри, как вечное напоминание о том, что его чувства никогда не примут. Странно, что не хризантемы — Тадаши бы тогда горько посмеялся с жестокой иронии: цветы его имени постепенно убивали бы его. А сейчас… что ему сейчас делать? Только жить с этим, стараясь протянуть чуть дольше, чем врачи прогнозируют. Вполне успешно, надо сказать. Говорили — он умрет в двадцать. Вот ему уже скоро тридцать, а он вполне жив, только не совсем здоров. Тяжело, когда приходится такую проблему постоянно скрывать. И даже хорошо, в какой-то степени, что господин Айноске почти не обращает на него внимания — не замечает подобных вещей. Не замечает, как Тадаши, спрятавшись в туалете, откашливает темные лепестки, давится слезами и кровью — потому что это чертовски больно. Поначалу цветы были белыми, потом — постепенно — окрасились. Говорят, черная орхидея способна впитывать негативную энергию хозяина и помогать ему справляться со стрессом. Может, в его жизни стресса было слишком много, и цветы на это отреагировали? Сколько бы он ни делал операций, все сводилось к одному: бутоны зацветали снова, разрастались широко и вольготно, заполняли собой всё свободное пространство. Иногда Тадаши казалось, что легкие горят изнутри, что трещат по швам и вот-вот порвутся. Иногда хотелось, чтобы они и правда порвались — умереть и не чувствовать больше этого, не мучаться. Но тогда господин Айноске останется совсем один. Так что, ради хозяина, ему приходилось оставаться здесь, цепляясь за свою, такую хрупкую, жизнь. Принимать таблетки по часам, тайком ездить к врачам и тратить бешеные суммы на операции — всё, чтобы следовать за хозяином, чтобы на него могли положиться, чтобы выполнять свою работу успешно и чтобы Шиндо не переживал о мелочах вроде лишней бумажной документации или заказа очередного букета Ланге. А как все хорошо начиналось… Маленький Айноске, снующий туда-сюда по саду, засматривался на цветущие кустами красные розы. Ему так нравилось смотреть на цветы: алые бутоны распускались особенно ярко в самые теплые дни, и он завороженно касался лепестков руками, царапался о мелкие шипы, бегал за садовником, задавая кучу разных вопросов — на которые потом отвечал Тадаши, сидя с ним в укромном углу под раскидистой сенью старого дуба. Айноске опускал голову ему на колени и смотрел своими огромными глазами — такими же яркими, как розы. Однажды Тадаши принес ему одну. Стащил у отца секатор и легко срезал плотный стебель, спрятав в кармане, чтобы не получить выговор. Бутон так хорошо смотрелся в чужих синих волосах — алый, как его потеплевшие щеки. Как это всё докатилось до смертельной болезни — Тадаши и сам не заметил. Их истории суджено было закончиться трагично, он понимал. И, в то же время, не мог оградить себя от искушения, всегда находясь с Айноске рядом. Это была не только его обязанность, не только долг, как личного секретаря — он просто искренне этого желал, закрывая глаза на собственное самочувствие. В такие моменты он даже соглашался с Айноске — любовь действительно шла с болью рука об руку. Но не в том смысле, который вкладывал в эти слова его хозяин. Лающий кашель отвлек его от мыслей. Айноске, задыхаясь, крепко вцепился пальцами в спинку водительского кресла, сложился пополам, жмурясь, зажал рот рукой и сипло, с каким-то жалобным всхлипом отнял ладонь, когда на ней, наконец-то, остался лежать целый бутон — маленький и окровавленный. Тадаши, заметив это в зеркале заднего вида, почувствовал, как стынет в жилах кровь. Он ничего не мог сделать и ничем не мог помочь, абсолютно бесполезный для своего, страдающего от собственных чувств, господина. Но он так хотел… Если бы собственная болезнь не прогрессировала. Боль в груди становилась просто невыносимой, и на работу выйти последние несколько дней он просто не мог. Близилась финальная гонка, и Айноске, абсолютно точно, требовалась его помощь — но он лежал в кровати, сгибаясь пополам и выкашливая, один за другим, темные лепестки. В комнате пахло цветами, кровью и старыми книгами — и, казалось, он действительно больше не выдержит. Обидно было только за то, что Тадаши не сможет увидеть финальную гонку хозяина и не узнает, кто, в конечном итоге, победил. Возможно, не откажись он прокатиться с господином Айноске — он смог бы выжить, пробудив у мужчины какие-то старые, давно забытые чувства. Но он не вытащил бы Шиндо из пропасти, в которую тот себя загнал, а рисковать чужой жизнью для него было просто непозволительно. Пусть лучше Ланга поможет ему, и пусть хотя бы один из них будет жить — может, даже счастливо. Трель дверного звонка раздалась в коридоре совершенно неожиданно — он, вроде, никого не ждал, но встать с кровати стоило. Тадаши, морщась от боли в теле — шею драло от кашля, мышцы горели огнем — поднялся на ноги и, покачиваясь от слабости, добрался до прихожей, открывая дверь — даже не глядя в глазок. Если это вор или убийца — что ж, его смерть просто наступит чуть раньше, чем предполагалось. На пороге стоял Айноске. Тадаши не смог сдержать удивленного вздоха, приподнимая брови и глядя на мужчину. Сам приехал? Что-то настолько важное, или… — Какого черта ты не на работе? — начал с порога Айноске, хмурясь. Ну конечно — о работе он думал в первую очередь, потому что сам сейчас не мог посвящать ей так много времени. Все мысли, наверное, были забиты предстоящей гонкой. — На звонки не отвечаешь, сообщения не читаешь… У тебя есть одна попытка объясниться. — Извините. Я же предупреждал, что меня не будет… — пояснил он неуверенно, крепко сжимая пальцами ткань футболки. — Не всю же неделю! Почему ты игнорируешь мои сообщения? — шагнув в квартиру через порог и закрыв дверь за собой, Шиндо подошел к Тадаши почти вплотную. — Мне пришлось тащиться в эту твою квартиру только для того, чтобы спросить с тебя. Ты ведь понимаешь, сколько времени я потерял? Да, Айноске… Терял время. И потому Тадаши не смог сдержать грустной улыбки — у него самого этого времени не оставалось вообще. — Простите. Господин Айноске, я-… Он хотел было что-то сказать, но из горла раздался только глухой хрип, а за ним — тугой кашель. От близости человека, к которому он испытывал чувства, Тадаши становилось хуже. Спящие бутоны будто расцветали, как на солнце, стоило только Айноске появиться рядом. Тем более, после такого перерыва. Мужчина смотрел на него непонимающе — все так же хмуро, но уже более растерянно. Тадаши не знал, как объяснить происходящее, потому что ничего не мог сказать — кашель не проходил, и он заходился в приступе, пока Айноске, стоя напротив, смотрел на него своими алыми глазами. Резко стукнув себя в живот, он согнулся пополам и сплюнул на пол кровь с лепестками. Какой же, все-таки, жалкий. Тадаши так надеялся, до последнего, что господин не увидит и не узнает, почему он внезапно исчез — не будет в курсе истинных причин его смерти. А теперь вот… стал свидетелем приступа. Увидел, как он кашляет кровью, как слезятся глаза и как пачкается пол этой мерзкой массой. — Что это? — задал резонный вопрос Шиндо, опуская глаза на Тадаши. Тот, подняв голову, только виновато улыбнулся. Они встретились взглядами. — Простите, господин Айноске. Мне придется уволиться, — произнес он, вытирая губы тыльной стороной ладони. Дышать после такого было тяжело — говорил Тадаши с надрывом, голос звучал хрипло. — Понимаете, я просто… Я скоро умру. Через пару дней, скорее всего. Тадаши говорил так спокойно, будто бы рассказывал прогноз погоды на завтра или перечислял запланированные на выходные дела. Абсолютно будничным тоном сообщал о том, что он скоро… что? Звучало, как полный бред, и Шиндо, нахмурившись, нагнулся к нему. — Что ты несешь вообще?! Как ты можешь умереть, если с тобой абсолютно все нормально? — возмутился он, осматривая внимательно пятно крови на полу. Черные сгустки в ней напоминали… лепестки цветов. И Айноске, слегка растерявшись, замолчал, потому что в такой ситуации не знал, что делать. Впрочем, просто стоять, молча, тупо пялясь на Тадаши, он не собирался. — Ты совсем спятил? Влюбиться в кого-то, кто не ответит тебе взаимностью… Так глупо, — произнес мужчина, подхватывая его под руки и помогая подняться на ноги. Тадаши покорно выпрямился, прислонившись плечом к стене. В голове гудело — он не отвечал, просто глядя на Айноске, думая о том, что тот, вообще-то, тоже кашлял цветами и бегал за парнем, который и взгляда ласкового в его сторону не бросил. — Почему ты не проследил за этим? Твоя обязанность — быть моим личным секретарем. Ты должен делать всё, чтобы нормально работать, и наблюдение за здоровьем — один из пунктов. Я плачу достаточно, чтобы ты мог наблюдаться у врачей. Сделал бы операцию, в конце концов! Звучал Шиндо раздраженно, разочарованно, растерянно… расстроенно. Он хмурился гневно, и где-то на глубине чужих глаз Тадаши видел волнами плещущуюся тоску. Ну надо же. — Ты все еще можешь это сделать. Вернее, ты обязан… Идиот. Запишешься к моему врачу, плевать, он оперирует быстро — сможешь сразу вернуться к работе. — Господин Айноске… — он перебил чужую тираду, осмелившись, наконец, вставить пару слов. Поджав губы, Тадаши тяжело выдохнул. Как объяснить человеку, что он действительно больше не может жить? Терпеть все это становилось сложнее с каждым днем, и даже слепая преданность с чувством долга перед хозяином не спасали. Он слишком сильно устал. — Я совсем недавно сделал операцию, и сейчас у меня нет на это денег. Делать еще одну спустя такой короткий срок опасно для жизни. Вероятность летального исхода — семьдесят процентов, и я не уверен, что мне повезет попасть в оставшиеся тридцать. Таблетки уже не помогают, и цветы… Они постоянно выходят. Их так много. Я не могу есть, не могу дышать, не могу разговаривать, когда они поднимаются слишком высоко. Они просто порвут мне легкие. Дело пары дней. Тадаши никогда не жаловался на здоровье. Он не уходил с работы — значит, посещал врачей поздно вечером или по выходным. Он никогда не показывал, что ему больно, поэтому Айноске просто не мог знать. А если бы и знал — что бы сделал? Сам жил с такой проблемой, и думал, что ничего плохого произойти не может — что это просто так не убивает. А сейчас Тадаши стоял напротив, с виноватой, все еще, слабой улыбкой, с кровью, размазанной по губам, с бледным лицом и трясущимися ногами, растрепанными грязными волосами, и говорил, что, вот, ему осталось совсем немного. А густой металлический запах — запах красного железа, растекшегося по полу — заполнял все помещение полностью, забивался в ноздри. Айноске резко почувствовал, как ему становится плохо. Его мать умерла давно. Отец умер позже — но Айтиро в этом мире теперь тоже не было. И сейчас собирался умирать Тадаши? Тогда потом — его очередь. И до этого дня еще нужно дожить без какой-либо поддержки. Пусть сейчас у Айноске не было никого близкого, но… Тадаши всегда находился рядом. Он выполнял свои обязанности, помогал в бытовых вещах, составлял Шиндо компанию на встречах даже тогда, когда не был обязан. Это всё воспринималось, как должное, но другой секретарь, если подумать, не будет делать то же самое — потому что Тадаши, в половине случаев, действовал добровольно. Другой секретарь, возможно, не будет терпеть его и не будет… смотреть на него таким же преданным взглядом. И тогда он точно останется один. — И кто эта… счастливица? — он слабо, беспомощно усмехнулся, глядя на Тадаши потерянно — как ребенок, которого забыли в магазине, за которым после закрытия никто не пришел. Его будто бы вслепую вели по лабиринту, крепко сжимая ладонь, а после — отпустили руку, заставив споткнуться и замереть на месте, испуганно озираясь слепыми глазами. Чертов Тадаши просто не имел права умирать и оставлять его здесь. В ответ раздалось только молчание. Тадаши смотрел на него внимательно и как будто бы слегка возмущенно. Как на… дурака какого-то, который чего-то не понимал. До Айноске все никак не доходило. А после зашелся в очередном приступе кашля — и мужчина отвернулся, чтобы не смотреть, вместо этого вынимая из кармана блистер таблеток, отрывая сразу несколько штук. Всегда под рукой — эти лекарства явно мощнее тех, что принимал Тадаши. Менее щадящие, но Айноске важен был моментальный результат, который они обеспечивали, замедляя рост цветов, успокаивая легкие и помогая лозам внутри гнить. — Прими сразу, как я уйду, — обратился он к Кикучи. Тот, опустив голову, смотрел на пол, на растекшуюся по нему багровую темную лужу. — И не вздумай сдохнуть раньше, чем я одержу победу на гонках. Ты обязан быть там и смотреть, — бросил Айноске, не говоря ничего о работе. Значило ли это короткий отпуск? Тадаши не смог не улыбнуться своим мыслям. В каком-то смысле, о нем заботились. Айноске, развернувшись, ушел, прикрывая за собой дверь — чувствуя, как сильно колотится сердце в груди, как он нервничает и злится. Ведь если Тадаши умрет… Как скоро он найдет замену? Найдет ли вообще? Принесет на похороны букет черных орхидей, глядя на чужое безжизненное лицо — спокойное и умиротворенное. И Тадаши, наконец-то, сможет от всего отдохнуть. Стиснув зубы, он спустился к машине, до крови впиваясь короткими ногтями в ладонь. Чудес в жизни не бывает — Тадаши не разлюбит эту дуру. Или этого идиота. И, в итоге, погибнет сам. Кикучи еще долго смотрел на дверь и на таблетки на тумбочке, на кровь с лепестками, думая о том, что ему делать. Но, в конечном итоге, на гонке он все-таки появился. Да и как он мог не приехать? Если он собирался умирать — он должен был сделать что-то хорошее для господина Айноске. Просто прийти и поддержать его, хотя бы. Смотреть, как он катается, было здорово — все эти трюки, уверенные быстрые движения… За ним хотелось наблюдать. Хотелось восхищаться. И если он умрет прямо здесь, после заезда, в луже собственной крови, заходясь в кашле — ему даже стыдно не будет. Как минимум, потому что мертвым стыдно не бывает. Он так нервничал — так переживал, кусая губы и глядя напряженно на экран, что в какой-то момент не выдержал, вскрикнув хриплым голосом. Хорошо, что его никто не услышал — не заметил в гуле толпы, иначе это было бы самое глупое откровение гонок за всю историю. Было действительно страшно, что кто-то из них упадет, сорвется… С Шиндо, в конце концов, слетела маска, и камеры крупным планом не брали их лица, чтобы избежать неприятных инцидентов в дальнейшем. Они ехали вровень, перегоняя друг друга поочередно, и случилось то, чего никто не ожидал. Айноске проиграл — ему не хватило пары сантиметров, буквально, их доски, прижимаясь друг к другу на финише, оказались там почти одновременно, и Ланга был ближе — на секунду или две, чего хватило для победы. Естественно, все бросились поздравлять молодого чемпиона. Айноске же, игнорируя суматоху, незаметно исчез с чужих глаз — и только Тадаши видел, куда он ушел, тенью следуя за ним. Мужчина не выглядел подавленным и расстроенным собственным проигрышем — казалось, ему было абсолютно на это плевать. Казалось, он думал о чем-то другом — совершенно далеком от чемпионата в общем. Легкая улыбка, возникшая на его губах, и теплый, совершенно несвойственный Айноске взгляд — это сбило Тадаши с толку. — Господин Айноске… — произнес он, растерянно глядя на мужчину. Тот отвернулся, глядя высоко в небо — на звездную ночь, воцарившуюся над склоном. Их одинокие фигуры освещал холодный блеск луны, облизывая изгибы чужого тела и яркие ссадины на спине. — Знаешь… Я думал, я похоронил эти чувства. Но он мне напомнил… как мы катались в детстве, — тихо вздохнув, Шиндо повернулся к Тадаши лицом. Он осторожно протянул руку — и Тадаши сделал шаг, касаясь чужой ладони. — Только не говори, что умираешь из-за меня. Кажется, он наконец-то всё понял. И даже жалко было, глядя сейчас, в эти красивые алые глаза, осознавать, что смотреть на них долго не получится. Что у него осталось совсем мало времени. Тадаши хотел ответить так, чтобы больно не было им обоим — возможно, успокоить своими словами или поддержать, намекая на то, что у Айноске все еще есть Ланга. Только вот одну вещь он не сразу заметил — да и не мог заметить так быстро. Он не чувствовал больше хрипов на выдохе. И горечь, сдавливающая горло, отступила. Стало легко и чисто. Жадно глотнув воздух, он сильнее сжал чужую ладонь собственной, чувствуя легкое волнение — и резкое воодушевление. — Господин Айноске, я не умираю. В тот момент Шиндо снова поверил в чудеса. И, кажется, до него окончательно дошло.