шестнадцать

Райлану шестнадцать — у него темные синяки под глазами, вдохновленный взгляд, руки и пальцы в грифельных сероватых разводах и восхищение звездами, рассыпающимися по ночному небу яркими сияющими вкраплениями, словно художник неосторожно забрызгал рисунок белилами, сорвавшимися с дрогнувшей в неуверенных пальцах кисти. Райлану шестнадцать, и он влюблен. Влюблен до одури, по уши, до разноцветных точек перед глазами, до пылающих щек и покрасневшей шеи, глухо стучащего сердца где-то в горле набатом, до тягуче-томного ожидания, разливавшегося медом глубоко в груди; ожидания непонятно чего и зачем, просто потому, что оно есть, чувствуется, топит его в своих волнах и накрывает с головой, смыкая темные воды над головой, словно обещая: не выпущу, не отдам, не просите. Он влюблен в каждую улыбку, смешную и очень яркую, от которой рвется дыхание, кружится голова и подрагивают колени; если бы улыбками можно было зажигать огни, то его точно зажгла бы десятки тысяч фонарей — может, больше. Он влюблен в каждую его веснушку: они бледные и почти не видны на коже зимой, они расцветают летом, тянутся к солнцу и оно тянется к ним, отдавая тепло, лаская по острым чертам лица, даря мягкие лучистые поцелуи. У него было девятнадцать веснушек перед наступлением зимы, они весело рассыпались по его щекам и носу — и Райлан хочет снова пересчитать их перед наступлением лета. Хочет делать так каждый год, мягко касаясь их пальцами и тихо нумеруя себе под нос; и от знания, что ему позволено это делать, вот так притрагиваться к маленьким солнцам, расцветающим на чужом лице, он уже чувствует себя самым счастливым человеком. Им двенадцать, у них горящие глаза и сбивчивый торопливый шепот, которым они договариваются о вылазке на заброшенную стройку. Неугомонный характер Нила, который тянет Райлана за собой, не спрашивая, потому что знает: Райлан поддастся. Райлан всегда поддается. И да, он готов поддаваться бесконечное множество раз только для того чтобы увидеть чужую по-летнему теплую улыбку и чувствовать свою ладонь в его ладони, маленькой, с худыми пальцами, но невероятно цепкой. Один раз вот так зацепился и теперь уже не отпустит. Он находит себя в его голубых, восторженных глазах, всегда горящих новыми находками и идеями: они отражают космос. Только светлее. Не такой, какой привычен для нас: у него свой космос, свои звезды, свои созвездия. А Райлан влюблен в астрологию. И готов изучать ее вечность. Готов отдать ей свою вечность, которой у него, по правде говоря, никогда и не было. Им тринадцать, у них совместные ночевки под льющий и стучащий по крыше дождь, свое убежище, выстроенное из утащенных с диванов подушек и накрытое одеялом; а под одеялом, в убежище — они сами, с тихими разговорами под видеоигру, где у Райлана совершенно дурацкий ник: Кадет, которым наградил его Нил, а вокруг лишь темнота, сжигающая, удушающая темнота, и только свет от приставок отражает фиолетово-синие тени на их бледных лицах. У них скучные уроки в школе, от которых хочется взвыть и сбежать куда подальше, только бы не слушать заумную речь учительницы про какие-то там линейные уравнения, которые, вот честно, абсолютно им не сдались. Они действительно сбегают с занятий: потому что Райлан просто не в силах противостоять чертенятам в чужих глазах, в чужом светлом космосе и пляшущим в нем хитринок. В четырнадцать они бегут по дворам под собственное сбивчивое дыхание и рваный, сдавленный смех, ведь кто-то из них не умеет держать язык за зубами, а может оба, и ребята со двора, те самые, основными увлечениями которых является отжимание у прохожих мобил, мелкое воровство и мошенничество в совокупности с избиением лохов — низшие одноклеточные, сейчас горят желанием набить им морду. У них сцепленные руки и взлохмаченные волосы, одежда в полном беспорядке, тяжелая отдышка: все это запоминается, врезается в память, как не особо важная картинка, которую мозг выбрал целью непременно запомнить. Как фотографию в альбомах, на которую смотришь, вспоминаешь о давно прошедших временах, грустно вздыхаешь по былым денькам и закрываешь обратно: до лучших времен, пока память не решит и не вытолкнет перед глазами эту картинку — мол, смотри, вспоминай. Пятнадцать. У Нила острые локти, которыми он любит пихать его в бок, листья в волосах и колючки на шнурках, потертый рюкзак с космическим принтом в ярких нашивках, вечно сбитые коленки в разноцветных пластырях и разрисованный потрепанный скейт, который он постоянно таскает с собой. У него — сладкий привкус на губах после газировки, прищуренные глаза, ласковые лучи закатного солнца в волосах, которые играют золотом, завораживают и завлекают. И Райлан не может оторвать взгляд. Нил пахнет лесом. Чем-то сосновым, слегка древесным, смоляным, таким успокаивающим и теплым. Мягкие нежные руки в царапинах, потому что он не может пройти мимо ни одной кошки, даже если та явно не настроена на ласку, а собирается хорошенько отодрать притронувшегося; они часто перебирают его черные отросшие волосы, пока голова уложена на худые острые колени — Нил убирает длинноватые пряди, закрывающие глаза, хихикает что-то про затянувшуюся эмо-фазу и то, что Райлану стоит попробовать начать подводить глаза, мол, ему пойдет — а Райлан только сонно улыбается, покорно соглашаясь с любыми его словами, смотря на задорную рассветную улыбку, легкие пушистые волосы и смешно наморщенный нос. И веснушки. Сейчас лето, их двадцать семь. От самых скул и до лба. Нил восхищенно проводит пальцами по шероховатой бумаге, завороженно смотря на композицию: на подушечках остается грифельный след, но Райлан только тихо усмехается: карандашный набросок слегка смазывается от соприкосновения с кожей, пока Нил, улыбнувшись, тянется рукой к его щеке и проводит по ней: вот сиди и гадай, была ли это нежность, или об тебя просто вытерли карандаш. Им шестнадцать, у них мягкий перелив гитарных струн, отблески приглушенного света на лицах, короткие, тягучие, долгие поцелуи, от одних — сносит крышу, тянет в груди, бьется колоколом в голове, дрожат и поджимаются пальцы. От других — внутри разливается тепло: медовое, спокойное, дарящее полную уверенность, ласковое, словно признающееся в любви. Признаваться не нужно. Он знает. Нил — закатное солнце, такой же яркий и теплый. Не обжигающе горячий. Золотой. В его глазах отражается космос, губы отдают терпким привкусом яблок, чая и шиповника, а лицо похоже на звездный атлас, по чьим веснушкам можно собирать созвездия. Им шестнадцать, они глупые влюбленные подростки, сбегающие по ночам на прогулки по старым заброшкам, на песни под гитару в полной мгле, на приходящие рассветы и закаты на крышах стройки, где есть только они, они, и больше никого. Только светлый космос в чужих глазах, только подрагивающие золотые ресницы, только звезды на чужих щеках. У них нет вечности. Она им и не нужна