— Ты из-за меня плачешь?

      «Тош!», — слышится на весь двор детский мальчишеский крик.       «Антон, опять ты Арсюшу обижаешь?», — звучит поблизости гневный мамин голос.       Женщину вынули из-за столика беседки. Сегодня у них гости, приехали некровные дядя с тётей – друзья родителей, которые оставили свою дочку Иру дома с бабушкой. Если честно, Антон по Ирке, этой бойкой девчонке его возраста, немного скучает – с ней тогда можно было бы придумать и осуществить любую затею без рассказа и ябед взрослым.       — Да не, ма, честно, — тот самый Антон, которому вчера стукнуло двенадцать, быстро встаёт с земли и, пока мама ещё не появилась подле них и не увидела, что здесь произошло, так как фонарь горит только рядом с беседкой, а не качелями, отряхивается от песка и грязи.       Сене, или же Арсению, месяц назад сталось шесть, хотя восприятие, но не ум, остановилось на четырёх годах. Старший брат ранее утащил младшего на площадку, пока взрослые отдыхали. Хотел показать брату, как может сделать “солнышко” на их верёвочных качелях, что были завязаны на очень толстой ветке могучего дуба, но ему не хватило раскачки, поэтому верёвка качелей ослабла, когда те крутанулись практически на полукруг, и Антон, чьи руки взмолился от волнения и уже продолжительных раскачиваний, почти пластом, лицом вниз, упал на землю, так не успевший хоть как-то получше ухватиться. Крови нет, по ощущениям ничего не сломано, только ссадины на ладонях, локтях и боль в коленях – признаки будущих синяков.       Мама, выслушав рассказ старшего сына, верит ему только тогда, когда лично убеждается с помощью фонарика от телефона в его повреждениях и в целостности младшего ребёнка. А после на пару с Антоном пытается успокоить плачущего Арсения, но тот, кидая в темноте взгляды на брата, вновь начинает плакать. Ведь он беспомощен, не может ничем помощь, увидев повреждения, волнуется, не может забрать боль у любимого брата, который всегда с ним добр, даже если пережмёт в игре – тот всегда долго просит прощения, ведь младший пискнул, а глаза его начали становиться красными и накапливать слезу.       Мама всё же вскоре уходит, дав Арсению его любимую конфету «шипучка». А Антон сидит рядом, косым виноватым взглядом смотря на брата. Всë же сам позвал, зная плаксивость младшего. Но кто ж знал? Руки и колени болят, поэтому обнять мальчишку не может.       — Ты из-за меня плачешь?       — Нет! — громко звучит в ту же секунду, как заканчивается вопрос. А Антон улыбается. Если ответ резкий и громкий, то это неправда. Как сейчас, например.       — Иди ко мне, Львёня, — добро и по-особенному зовёт Антон, стараясь не замечать сильной боли, прикусывая щеку изнутри, когда выпрямляет поднявшиеся руки к брату. Тот медлит, притихнув, утирает глаза, но после срывается с места, вновь завывая, и обнимает крепко брата за шею. Тот как раз в сидячем положении ростом с Арсения – очень удобно обнимать.       Прозвище было придумано давно в связи с поведением Сени. Тот любит ползать и порыкивать при этом, а недавно ему купили большого для него льва, с которым тот себя сравнивает, показательно рыча, но больше всё же как львёнок.       Антон терпел боль в руках до тех пор, пока его брат не успокоился и не начал засыпать. Оба они дошли до их комнаты. Пока младший укладывался спать, старший сам коряво обработал свои ушибы. Арсений сегодня обнимал вместо льва Антона, игрушка мирно покоилась рядом с младшим, у стенки, легонько соприкасаясь с маленькой спинкой.

////////\\\\\\\\|12 лет спустя|\\\\\\\\////////

      Антон сидит за деревом, в самом углу забора их дома, весь побитый и перепачканный где в крови, где в грязи, где в пыли. Михей опять съязвил про сцену в КВН, что Антон не сдержался и первым вдарил. Он же взрослый, он же постоять за своё должен, и не важно, что дрыщ дрыщом, как бы ни питался.       — Тох! — раздаётся сзади, заставляя замереть, перестать тереть руки рубашкой, дабы в тщетных попытках очистить кожу. Этот крик Антон узнает из тысячи.       «Тебя ещё не хватало…» – проносится в голове, и Антон надеется, что его не видно.       Но рядом падает на колени запыханный парнишка в красных рваных джинсах, который осматривает тело под деревом и старается отдышаться через рот, ведь бежал со второго этажа. Вроде лето, июнь, а крона дерева недостаточно пышная, чтобы скрывать то, что происходит под ним.       — Выглядишь... — глубокий вдох, — кошмарно. Пойдём в ванную.       — Не нужно.       — Это был не вопрос! — вновь сказано громко, так же пискляво, хоть голос, в спокойном тоне, и поломанный, нежели в детстве. И Антон не может не вспомнить случай из детства.       Приходится сдаться младшему брату, пересилить боль, пусть и мыча от неё, чтобы мама не услышала. Наваливается на Арсения, потому что нога подвернулась, когда он забыл про порожек ворот, споткнулся о него и упал.       Оба тихо и почти как ниндзя добираются до ванной на втором этаже, ведь на первом – мама, и этим всë сказано. Арсений помогает раздеться до белья и смыть всё инородное с тела, в том числе и кровь. Раны, ссадины и царапины смазывает также Арсений, забинтовывает и заклеивает пластырями он же.              — Не говори маме, — выдохнув, просит Антон.       Сейчас они лежат в обнимку на кровати. Арсений – лопатками на большой подушке брата, чтобы шея не затекала и было удобно в позе изогнутой под неправильным углом спины, в то время как сам брат – на груди выросшего Сени. Полуторка, в детстве казавшаяся большой, маловата для подросших и вытянувшихся парней, поэтому тем приходится лежать либо друг на друге, либо на боку.       — Не буду, — шёпотом произносит в ответ Арсений, целуя в макушку брата и поправляя одеяло на его плечах.       Мама у них уже слаба здоровьем, не нужно ей лишний раз волноваться о своих сыновьях, а лишь радоваться и гордиться за них. Правда, это на себя берёт Арсений… Но Арсений переводит стрелки на Антона, говоря и об его успехах, потому что, по сравнению с Арсовыми, они заслуживают внимания, ведь КВН – сложная вещь, особенно, когда ты импровизируешь на сцене, действуешь без сценария. Арсений пробовал, но он ещё мал для такого, не понимает. Ему бы в театр. Мечта у него есть, сводить маму в театр, самому, на спектакль, где сам же будет выступать, и Антона с папой затащить тоже.       Антон же об этих мыслях не знает, потому как совсем перестанет появляться дома, чтобы доказать маме, что тоже достоин гордости, чтобы об его заслугах вспоминали не после упоминаний младшим братом. Конечно, Антону приятно, что брат его искренне поддерживает, радуется за него, даже пропускает порой свои “важные секретные встречи”, чтобы прийти на КВН, поболеть за команду старшего брата. Но полное удовлетворение было бы после того, как мама сама увидит заслуги старшего сына, когда она сама станет спрашивать и его о том, как идут его замыслы, чего он добился за сегодня, чтобы продвинуться к своей мечте.       Об этом Арсений знает, невольно как-то подслушал разговор брата с Ильёй, поэтому запрокидывает голову и прикусывает губу, стараясь проглотить ком в горле. Потому что всегда об этом невольно вспоминает, стоит взглянуть в уставшие грустные зелёные глаза. Единственные зелёные глаза в их семье. Но как бы не пытался, от человека, который прямо в этот момент слушает сердцебиение и дыхание, лёжа на груди, ничего не скроется. И Антон поднимает голову. Он не спит. И не спал.       — Из-за меня плачешь? — в ответ сию секундное отрицательное мычание, потому что ком нарастает, не даёт вымолвить слов.       Он не ребёнок, не такой лёгкий к восприятию, не такой… Он взрослее, слёзы горчее и крупнее. Капли скатываеются с уголков глаз по вискам к ушам, впитываясь в волосы или капая на подушку.       Антон опирается на свой локоть, нависает, поворачивает к себе голову брата, который готов зарыдать, но сдерживается, прикусывая губы, чтобы рот не раскрывался. Но своими прозрачно-голубыми глазами смотрит на брата, который нежно вытирает слёзы перебинтованными ладонями, а после склоняется и целует поочерёдно в щёки и лоб, задерживая на каждом из трёх участков губы по секунде-полторы. Знает, что со стороны странно выглядит, но как-то не возникло отвращения и неестества с возрастом, оставив эту детскую привычку. И тогда Арсений не выдерживает: резко переворачивается на живот и начинает плакать в подушку. Он всегда такой мило ранимый, всегда такой мило сентиментальный и с чувствительными глазами, что в груди щемит от мысли-пожелания, дабы тому досталась подходящая девушка. Хотя порой и не понимает Антон своим взглядом на мир, зачем вот здесь плакать. Он целует в темечко, макушку, затылок, шею, плечи, при этом ладонью быстро водит из стороны в сторону от лопаток до середины спины, пытаясь так утешить, успокоить, как маленького.       — Я же тебя знаю… Арс?       — Прости меня, не уходи только, — проговаривает Арсений и хватает Антона где-то за ткань футболки, чтобы не причинять боль чужим рукам, а после кашляет в подушку, ведь израсходовал весь воздух на слова. Его тёмную макушку мягко гладят.       — Не уйду, Львёнь. Дом большой, поэтому без меня тут будет пусто вам с мамой и папой.       — Нину приведёшь? — выделяет имя девушка брата, не поднимая глаз и смотря прямо, но на кончик подушки, так как почти уткнут в этот мягкий элемент кровати. Слёзы всё ещё идут, нос с частой периодичностью шмыгает, а дыхание по-прежнему рваное.       — Всё же хочешь с ней познакомиться? — насмешливо, но добро спрашивает Антон, беря руку брата в свои две ладони, запросто пряча в них.       — Хочу привыкнуть к ней, — бурчание заставляет засмеяться.       — Аааарс!.. Аха, да Господи же Боже… Не ревнуй, я же не буду на ней жениться. У нас с ней ничего не было такого серьёзного, — искреннее удивление снизу заставляет удивиться самому. Что Арсений вновь напридумал? — Кроме поцелуев. Это уже обязательная часть, когда люди встречаются, сам же знаешь. Но я не буду на ней жениться. Я вообще не хочу жениться… Встречаться и попробовать вместе жить – да, но больше… Не знаю… Она знает об этом. У нас свои выгоды.       — А замуж выйти?       — Что? — в вопросе есть надежда, что послышалось, но он чётко услышал слова брата.       — В Европе это нормально.       — …а ты хочешь?       — Да, — Арсений отворачивается голову от Антона, чтобы его не видеть и не давать видеть себя. Но Антон сам ложится на его лопатки головой, потому точно не увидит. У них нормально делиться секретами, рассказывать всякий “треш”, потому что, кроме близкого человека, никто не должен знать.       — И с кем?       — …не знаю.       — Со Мно-       — Нет! — и ведь черты человека всегда его чертами и остаются. Да, могут измениться, но сейчас не тот случай. И Антон впадает в ступор. До него только через пару минут доходит, что “Мноркин”, кличка одноклассника Арса, и “мной” имеют одинаковое начало.       — Это было признание?       — Нет!       — Саше Мноркину? — молчание. — Или мне?       — Да блин, Антон! — срывается на звонкий крик, не утруждаясь даже прочистить горло и держать форму – при своих ты свой, настоящий.       И Антон молчит. Арсений был бы ему благодарен, если бы не следующая фраза, сказанная через несколько минут:       — Инцест – дело семейное…       Этим и вгоняет в краску, но заодно получает по макушке прикосновение кулаком. Но после слышит тихую просьбу прощения, хотя это и ударом даже не назвать.       Приподнявшись осторожно на локте, Антон смотрит на макушку брата. Она сегодня пушистая.       — Посмотри на меня, — но в ответ Антону только тишина. — Ну повернись, давай, — и тычет чуть сильнее нужного пальцем меж рëбер.       Дождавшись момента, хватает мягко за подбородок и целует в губы, оставляя на них лёгкий чмок, а после всматривается то в них, то в глаза напротив. Видит, что те точно так же бегают. Но ещё и испуганно.       Арсений сам тянется, вновь соприкасаясь губами, но уже пробует взрослый поцелуй, приоткрывая свой рот и обхватывая чужие губы, по которым проводит кончиком языка. Сразу чувствуется медный привкус крови.       Поцелуй получается нежным и медленным, потому как Арсений целоваться не умеет, а старший немного вольно не осознаёт происходящего, не показывает напора, лишь поглаживает по затылку.       Оба вновь укладываются на кровати, как и было первоначально, чтобы “тебе, Антош, было удобно и не больно лежать”.       Они, конечно, поговорят обо всём сейчас случившемся, у Антон припрятан совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, одно врачебное заключение, от которого тот пять лет назад, когда ему сталось осьмнадцать лет, в тайне ото всех прорыдался как никогда, вырвав и запихнуть в грудь повреждëнное сердце, и которое уже как неделю лежит именно там, дожидаясь своего часа, но всë потом, а пока нужно спать, потому что жара нагоняет сонливость, а раны и переживания с волнением удваивают желание оказаться в царстве Морфея…              

***

      Татьяна осторожно заглядывает в комнату своих сыновей и от картины, что видит почти из раза в раз, немного сводит брови домиком, поджимая губы. Понимает, что те привязаны друг к другу, но как лучше сказать им, что пора расходиться, не знает, ведь не всю жизнь же будут вместе… они уже не дети. Также она понимает, что одну вещи, двадцатилетней давности, Антону так и не может рассказать, сколько бы не пыталась за последние двенадцать лет. Как, в каком-то роде, мать для него, она боится отпустить, потревожить психику или ещё как-то нанести вред. Она видит всë, понимает, но не может переступить через себя. Затягивающееся молчание всё же хуже. Поэтому завтра, это точно, что бы ни было… А пока пусть сегодня они ещё побудут цельной семьёй.