на контрастах

феликс вздрагивает, когда чанбиновы пальцы мягко касаются его щеки. чуть грубоватые и сухие, они неспешно ведут линию до подбородка, а когда опускаются на шею, феликс зажмуривается до боли и ярких вспышек под воспаленными веками. чужая ладонь с силой давит на кадык, перекрывая доступ к спертому воздуху. феликс задыхается. в уголках глаз собираются слезы, тонкими струйками стекают по щекам и расплываются крупными каплями по полу. парень перед ним скалится ласковой улыбкой. его легкие касания приятно щекочут кожу шеи, и феликс расслабляется, улыбаясь в ответ. чанбин гладит большим пальцем линию челюсти и подается вперед, сокращая расстояние между их лицами. ощущая его сухое горячее дыхание у себя на губах, феликс резко подается назад, ударяясь затылком о стену. жгучая боль пронзает голову и отдается пульсацией в висках. хочется стечь по шершавой поверхности и расползтись по полу гниющей лужей, но сильные грубые руки впиваются в плечи и прижимают к стене, лишая возможности двигаться. чужие отвратительно жадные губы впиваются в его искусанные, язык бесцеремонно врывается в рот, и феликс с трудом подавляет рвотный позыв. опасаясь реакции на отказ, феликс отвечает робко и плавно, несмело двигая губами. чанбин не настаивает, ведет неторопливо и в успокаивающем жесте невесомо проводит по румяной щеке кончиками пальцев. его губы сухие и шершавые из-за дурацкой привычки кусать их, но феликсу нравится. ему нравится все в чанбине и все, что связано с чанбином. ему до боли в груди нравится сам чанбин, и старший не устает напоминать ему, что это взаимно. он, словно лучший в мире лекарь, подбирает к ранам феликса подходящие лекарства, бережно обрабатывает их и не допускает появления новых, а в самое сердце делает укол сильнейшего обезболивающего, и под действием лекарства то перестает реагировать на какие-либо внешние раздражители. совсем не больно, счастье тоже — не ощущается. абсолютно атрофированный орган больше не беспокоит, и так действительно будто бы проще. его парень вновь ласков и обходителен, покорно улыбается и сыплет градом извинения. феликс прощает — всегда прощал, — и чуть позже ловит очередную пощечину. плачет, заливая в себя алкоголь, и думает, что неплохо было бы догнаться керосином и закинуть в себя горящую спичку. щека горит огнем и без этого, и феликс гладит ее, прежде чем сорваться и начать царапать ногтями чанбиновы ключицы, не скрытые майкой — приятно. приятно до подкашивающихся колен. феликс почти падает — чанбин подхватывает его и крепко прижимает к себе, обнимая. его руки крепкие и сильные, но вовсе не внушают страх, ведь они дарят настолько нежные и осторожные касания, что феликс чувствует себя фарфоровым. он обвивает торс старшего руками и утыкается в его шею носом, ловя приятный мятный аромат геля для душа. чанбин тихо смеется и жалуется, что ему щекотно, но вопреки своим словам лишь сильнее прижимает к себе, и в его объятиях феликс чувствует, будто кости трещат по швам, пестрят обилием трещин и бесконечно болят, болят, болят. хочется завыть в голос, громко и несдержанно, а желание вырваться из чужих давящих оков заполняет больное сознание, но не вырывается наружу — там дикий зверь, и в клетке, как иронично, безопаснее. он говорит феликсу красивые слова, а между строк четко читается предупреждение. «эй, затяни-ка петлю на своей шее, солнышко». и феликс затягивает чанбина в новый поцелуй, более смелый и доверительный, находит руку старшего рядом со своей и переплетает их пальцы. чанбин медленно отстраняется и утыкается лбом в лоб феликса, внимательно заглядывает в глаза и вдруг широко улыбается. «ты прекрасно справляешься. я рад, солнце» — слова распускаются в сердце бутоном, и лепестки его щекочут где-то в районе груди. чанбин теплый, как это самое солнце, о котором он говорит, греет летними лучами. феликс подставляется под них, сгорая. и жаль, что он не феникс вовсе — из пепла не возродится, а лишь развеется по ветру, словно пыль, но даже так — плевать, лишь бы не слышать ядовитый голос, говорящий о любви. лишь бы не чувствовать, как его нейротоксин растекается по венам, парализуя. он желчью выплевывает «никто, кроме меня, тебя не полюбит», и это находит отражение в небрежно исполосованных запястьях. некрасиво. действительно никто не полюбит. никто абсолютно искренне не скажет «я тебя люблю». феликс замирает, часто моргая и боясь поднять взгляд. «слышишь, феликс? я правда очень сильно тебя люблю» — чанбин поднимает его голову за подбородок и наклоняется, чтобы поймать взгляд — влажный и растерянный, но такой искрящийся по-детски наивной надеждой. феликс смаргивает незваные слезы и изучает чужие глаза — искренние, теплые и родные; на секунду спирает дыхание. чанбин честен с ним, и это видно в его взгляде особенно четко. губы сами собой расползаются в счастливую улыбку, и феликс это совершенно не контролирует. «я тебя тоже» — феликсу кажется, что этих слов недостаточно, чтобы достоверно выразить то, что сейчас переполняет все его нутро, но с выражением своих эмоций он разберется позже, а сейчас лишь хочется спрятаться в чанбиновых объятиях и поблагодарить за то, что он показал, как по-другому все может быть, как жизнь может превратиться в самую настоящую сказку.