Мольба о смерти

Капли дождя барабанили по окну, словно пытались ворваться внутрь. Огонь в камине лишь разгорался. Пламя его не было согревающим, скорее наоборот: Дина ощущала лишь пробирающий холод и желание поскорее сбежать из этого отвратительного места, где каждый целитель пытался сделать вид, что понимает её. — Как вы себя чувствуете, Дина? — мягкий, фальшиво слащавый голос вырвал ее из раздумий. Она медленно повернула голову к мужчине за столом. «Специалист по ментальному здоровью» или, как его называла Дина, мозгоправ Пенн, раздражал ее абсолютно всем. — В порядке, — она коротко отрезала. Целитель даже не моргнул, быстро штрихнув что-то в пергаменте. — Ваша бессоница прошла? — Прошла, — она соврала. Можно ли было назвать кошмары, мучавшие ее каждую ночь, нормой? Сны про Фрэнсис, Эллисон, Игнатиуса… Игнатиуса. — Вы ощущаете вину за то, что произошло с вашим другом? «Да». — Нет, — холодно отозвалась она, глядя на трескающееся пламя в камине. Пенн сделал ещё один штрих в своём пергаменте. Дина почувствовала, как внутри неё закипает раздражение. Каждый его жест, каждое движение, казалось, были тщательно отрепетированы, как если бы он знал, что именно хочет услышать. — Как вы относитесь к тому, что ваши родители решили перевести вас на домашнее обучение? — Они хотят лучшего для меня, — она выдохнула и сжала подлокотники кресла, стараясь изо всех сил сдержать едкие комментарии. Уже целый месяц они с Пенном разговаривали об одном и том же. И если она хотела поскорее избавиться от его общества — следовало отвечать правильно. — Думаете, это действительно так? — не отставал Пенн, поднимая взгляд от пергамента и внимательно изучая её лицо. Его глаза были настойчивыми, слишком проницательными. Дина ненавидела это чувство, когда её словно просвечивали насквозь. Он ждал, что она скажет правду. Или, по крайней мере, ту часть правды, которую можно было легко переварить. — Да, — ответила она, приподняв подбородок. — Они заботятся обо мне. Верят, что заботятся. Пенн тихо кивнул, но холодные слова не впечатлили его. Он медленно скрестил руки на груди, сделав вид, что размышляет, хотя Дина знала — у него был чёткий план. Ещё одна психологическая ловушка. — А как насчёт Тома? — снова спросил он, на этот раз тоном, который подразумевал главный вопрос сегодняшнего сеанса. Это имя заставило её тело невольно напрячься. Она прикрыла веки, на долю секунды, стараясь подавить всплеск эмоций, пронзивших её. Образы его ледяных глаз, его прикосновений, звук его голоса — всё это внезапно всплыло в памяти, как будто он был рядом. Она могла бы поклясться, что услышала его дыхание где-то позади. Но она не могла себе позволить это. Не здесь. — Том? — переспросила Дина, откровенно оттягивая время. Её голос звучал более спокойно, чем она ожидала. — Я соскучилась. Хоть он и стабильно навещает меня, этого мало. Жду не дождусь свадьбы. Пенн чуть поднял бровь, его рука застыла над пергаментом, словно он подумывал, стоит ли записывать это заявление. — Это нормально — испытывать сомнения. Испытывать боль. Скорбь. Вы пережили множество травмирующих событий, Дина. «Скорбь» — слово отозвалось в её сознании, как тусклый звон колокола, от которого эхо отдавалось во всех уголках её души. Дина посмотрела на Пенна. Его лицо было непроницаемым, а взгляд — настойчивым. Он ждал ответа. Он всегда ждал, что она откроется, что расскажет что-то, что сможет оправдать его самодовольную фразу: «Это нормально». — Это для слабых, — она произнесла с неожиданной жесткостью, сама не ожидая, что её голос прозвучит настолько холодно и резко. — Я больше не слабая. Пенн записал её слова, даже не поднимая головы, как будто ждал этого ответа. Он никогда не реагировал так, как ей хотелось. Его равнодушие бесило её ещё больше. Внутри росло желание бросить что-то в камин, заставить этот огонь по-настоящему разгореться, разнести к чёрту уютный кабинет, в котором всё было пропитано фальшивой заботой. — И всё же, — продолжил он, отложив перо и сложив руки в замок, — вы провели достаточно времени в больнице. Три недели в отделении для психически нестабильных пациентов... Дина, даже сильным людям нужно восстанавливаться. Он произнёс это с неким вызовом, будто пытался подтолкнуть её на признание, но Дина не собиралась так легко сдаваться. Она знала, чего он добивается. — Я следовала всем вашим рекомендациям, — сказала она твёрдо. Пенн чуть прищурился, словно обдумывал её слова. Его молчание раздражало её всё сильнее. — Давайте вернемся к вашему другу, Игнатиусу? — вдруг спросил он, словно между прочим. — Он всё ещё в Святом Мунго, и врачи не уверены, сможет ли он полностью восстановиться. Что вы чувствуете по этому поводу? Внутри неё что-то перевернулось. Его имя всегда было как кинжал, вонзающийся в её сердце. Игнатиус. Её друг. Её… жертва? Она не была уверена, как правильно охарактеризовать свои чувства. — Он знал, на что шёл, — холодно ответила Дина, не позволяя себе размышлять дальше. — У него был выбор, и он сделал его. Пенн не отреагировал, но Дина видела в его глазах ту же проницательную настойчивость. Он не сдавался. — Вы не вините себя? — спросил он мягко. — Нет, — её ответ прозвучал автоматически, как заранее выученная реплика. Она отводила взгляд, не желая больше говорить об Игнатиусе. Об адском пламени. О Томе. О той ночи. Дина сжала подлокотники ещё сильнее, чувствуя, как ногти врезаются в мягкую ткань. Воспоминания заполнили её разум, и перед глазами всплыл тот самый момент: Том смотрит на неё, когда пламя поднимается вокруг Игнатиуса; его холодные глаза, ни капли сожаления, и рука, протянутая, чтобы спасти… только её. Они не отправили Дину в Азкабан только по одной причине: считали, что она психически нестабильна, назначили курс психотерапии. Даже пичкали какими-то препаратами поначалу, пока Дина не придумала способ избавляться от них. Результатом попытки воспроизвести адское пламя оказалось то, что она имела сейчас: часы сидения в пропахшем ладаном кабинете, пока старый хрен пытался копаться в ее мозгах. «Старый хрен», тем временем, покачал головой и сделал еще несколько штрихов в пергаменте, явно недовольный короткими, исчерпывающими ответами. — Дина, я понимаю ваше желание поскорее закончить терапию, но пока я не могу дать вам подобных рекомендации. Пока вы не сможете мне действительно открыться — и, что главное, открыться самой себе — мы будем топтаться на одном месте. — Мне больше не нужна эта «терапия», — отрезала Дина, её голос становился всё более резким. — Всё это — бессмысленно. Моя «проблема» не решится разговорами. Пенн наклонил голову набок, изучая пациентку, будто пытаясь проникнуть за ту ледяную стену, которую она так умело выстроила. — А как вы собираетесь решить её? — тихо спросил он, едва уловимая нота настороженности в его голосе. Дина замерла. Вопрос прозвучал как ловушка. Она прищурилась, снова ощутив ту невидимую паутину, которую Том однажды начал плести вокруг её разума. Пенн был лишь ещё одной ниточкой в этом клубке. Она знала, что его целью было заставить её сорваться, чтобы он мог наконец поставить тот диагноз, который все так ждали. Психическая нестабильность? Травматическое расстройство? Или нечто худшее? — Своими собственными силами, — сказала она холодно, избегая прямого ответа. — Возможно, но вы должны понять: ваше состояние требует времени. И работы. Три недели — это лишь начало, — Пенн не отступал, его голос оставался мягким, при этом раздражающе настойчивым. — Важно разобраться в истинных причинах вашего… дискомфорта. Дина молчала. Слова, которые он использовал, казались ей оскорбительными. Дискомфорт? То, что она чувствовала — это был не просто дискомфорт. Это была тьма, захватывающая её разум и сердце. И Пенн не имел ни малейшего представления, что с этим делать. — Я закончила, — сказала она, вставая с кресла. — Сеанс ещё не окончен, Дина, — напомнил Пенн, не отводя от неё взгляд. — Мы должны договориться, когда продолжим. Дина кинула на него холодный взгляд. — Пришлете сову. Или вновь скажете моим родителям, насколько я нестабильная. — Она повернулась и направилась к двери, не ожидая ответа. — Вас все равно не интересует мое мнение. Когда дверь закрылась за ней, Пенн тяжело вздохнул, глядя на свои записи. Он отрывистым движением обвел последнюю выписанную им фразу: «моральное безумие».

***

По правилам, сразу после сеанса Дина обязана была отправляться домой по каминной сети. Но, сбежав от мозгоправа пораньше, она могла позволить себе наслаждаться стенами больницы ещё как минимум полчаса. Только у нее возникли другие планы. Дина решительно направлялась в ожоговое отделение. Она знала, в какой палате лежал Игнатиус, знала, в каком он был состоянии, но до сих пор не находила в себе силы, решимости посмотреть ему в глаза. Что она могла ему сказать? «Извини, что чуть не убила тебя наиболее жестоким способом? Прости, что ты теперь инвалид на всю жизнь?» Она не была уверена, что скажет хоть что-то. Что не заплачет. Но в какой момент ее желание увидеть Игнатиуса пересилило все остальные чувства. В какой-то момент она обнаружила себя стоящей перед дверью его палаты. В прошлые разы она не постучала. Не зашла. В этот раз… Дина повернула ручку двери и медленно открыла дверь. Ее сердце стучало, артерия на шее пульсировала, словно Гамп пробежала марафон. Ей даже стало больно. В палате было тихо, слишком тихо, если не считать негромкого тикания часов и приглушённого шепота магических свечей, висящих в воздухе над кроватью. В тусклом свете его лицо выглядело призрачно-бледным, а тело — будто сломанное, застывшее в неподвижности. Игнатиус лежал на спине, и каждый его вдох казался медленным, натужным. Дина не могла отвести взгляда. Воспоминания о том огне, крики Игнатиуса и ужас, который он испытал в тот момент, всё смешалось в её сознании, создавая невыносимый коктейль эмоций. Она чувствовала, как её ноги будто приросли к полу, как голос застрял в горле. У неё не было слов, чтобы описать ту пропасть, которая открылась между ними. Но в то же время… Он был жив. И это было больше, чем она могла ожидать. Игнатиус пошевелился, и её сердце сжалось от страха, что он сейчас откроет глаза, увидит её и поймёт, кто виновен. Или, может быть, он уже всё понял? Может, его глаза смотрели на неё даже сквозь закрытые веки, обвинив её без слов? Дина сделала осторожный шаг вперёд, её дыхание сбилось. Она подошла к кровати ближе, не в силах оторвать взгляд от лица друга. Каждый видимый участок его кожи выглядел сплошным грубым незажившим шрамом, в сравнении с которым ожог на щеке Дины казался пустяком. Его кожа словно поплавилась, стеклась, образуя на лице застывшую навеки маску. Его ноги больше не функционировали. Его тело напоминало ходячий труп. Дина выдохнула — и пальцы Игнатиуса едва заметно дрогнули, словно он чувствовал её присутствие, даже находясь в полусонном состоянии. — Игнатиус… — её голос прозвучал едва слышно, почти как шёпот, но этого оказалось достаточно. Он вздрогнул и медленно приоткрыл глаза. Их взгляды встретились. Секунда тянулась вечностью. Его глаза, обычно полные жизни и света, сейчас казались пустыми, наполненными невыразимой болью. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Его взгляд сначала был мутным, но постепенно в нём зажглось нечто похожее на осознание. Осознание — и гнев, страх, обида. Он тут же издал гортанный звук и попытался встать, лишь причиняя себе больше боли. — Нет, нет, все хорошо, — быстро зашептала Дина, ступив к Игнатиусу, чтобы помочь ему приподняться. И тут он лишь активнее задергался, его губы исказились в гримасе боли и гнева. — Уб-би-рр… уб-бирайся! — его голос звучал словно из иного мира. Грубый, низкий, гортанный… даже голосовые связки были повреждены огнем. Дина отшатнулась, словно её ударили. Слова Игнатиуса резанули по ушам так остро, что её мозг отказался сразу их принять. Она стояла, застыв на месте, пытаясь дышать. Ощущение было таким, будто всё пространство вокруг сжалось, и даже воздух вдруг стал слишком тяжёлым. — Я… — попыталась она начать, но слова не шли. Что она могла сказать? Её губы дрогнули. Игнатиус смотрел на неё так, будто её присутствие причиняло ему боль. Настоящую, физическую боль. Он снова задергался, тщетно пытаясь подняться на локтях, но его тело тут же предало его, и, с приглушённым криком, Игнатиус снова рухнул на подушку. Дина сделала шаг назад, чувствуя, как её сердце колотится в груди. Она никогда не видела его таким… таким. — Ты была права, — выдавил он. Его голос теперь был тише, словно каждая фраза стоила невероятных усилий. — В том, что никогда не была доброй. Каждое слово, как удар. Взгляд Игнатиуса был полон отчаяния и боли, но в нём не было ни капли прощения. Он не пытался понять её, как когда-то. Теперь перед ней был человек, опалённый пламенем и ненавистью. И это пламя она зажгла своими руками. — Я не хотела… — наконец прошептала Дина, её голос дрогнул. Но это прозвучало жалко. — Ты «не хотела»? — Игнатиус засмеялся, но это был ужасный, надтреснутый смех, полный горечи и боли. — Ты хотела. С самого начала ты лишь играла роль. Ты подружилась со мной и Оливией лишь бы разозлить родителей. Ты подталкивала нас нарушать правила. Ты заставила Оливию подшучивать над Миртл, даже зная, как она тяжело переносит оскорбления. Ты затеяла эту игру с Реддлом и не смогла вовремя остановиться, даже зная, сколько боли это принесет остальным. Ты не обращала внимания на свою сестру все это время. Ты… — Он остановился, задыхаясь, его тело содрогалось от гнева. — Ты виновата в смерти Оливии и Фрэнсис. Ты виновата в том, что произошло со всеми нами. Его слова были как яд, разливающийся по её венам. — Я пыталась… — снова начала она, но слова застряли в горле. Она могла только беспомощно смотреть на Игнатиуса, который теперь лежал, отвернувшись от неё, его дыхание стало прерывистым, изматывающим. — Сколько ты скорбела о смерти Оливии? — прошептал он, закрыв глаза, словно даже смотреть на неё стало для него невыносимо. — День? Два? — Ты не знаешь, о чём говоришь, — выдохнула Дина, её голос дрожал, и она не могла этого скрыть. — Я потеряла… я потеряла больше, чем ты можешь себе представить. Игнатиус не ответил. Его глаза оставались закрытыми, лицо застывшим в выражении глубокой боли. Он выглядел так, словно каждый новый вдох причинял ему мучения, словно каждое слово было для него пыткой. Но даже через эту боль он не смягчился, не попытался понять её. — Ты потеряла? — прошептал он наконец, его голос был едва слышен, но в нём чувствовалась вся горечь его страданий. И чистый гнев. — Ты потеряла? Дина, оглянись! Посмотри на меня! Он снова замолчал, его дыхание было неровным, почти болезненным. Дина не знала, что сказать. Слова, которые она хотела произнести, застревали в её горле, как будто что-то или кто-то не давал ей выразить свои мысли. — Игнатиус, я не… — её голос едва прозвучал в тишине. Слова, которые должны были звучать твёрдо, звучали неуверенно. Она и сама в это не верила. — Ты эгоистичная сука! — прервал её Игнатиус, его голос стал твёрже, и он медленно повернул голову в её сторону. В его глазах больше не было ни сострадания, ни тепла, ни дружбы. Там была лишь холодная ярость и непреклонная решимость. — Дело не в том, что ты сделала, а в том, что ты продолжаешь делать. Ты живёшь, будто ничего не изменилось. Будто не умерла твоя лучшая подруга. Будто Фрэнсис не существовало. Будто Эллисон — незнакомка, — Игнатиус сжал зубы, то ли от боли, то ли от гнева, и подытожил: — Ты продолжаешь играть даже когда надо остановиться. Дина отступила на шаг, дыхание сбилось. Она чувствовала, как сердце сжимается в груди, как разум затуманивается от боли. Она впилась ногтями в ладонь. — Ты сам заставил меня вызвать пламя. — А ты согласилась. У тебя промелькнула мысль, что ты можешь не справиться? Промелькнула мысль, что ты можешь навредить другим людям? Мне? — Игнатиус замолчал, словно слова обжигали его горло так же, как и адское пламя. Его дыхание стало прерывистым, и, на мгновение, тишина накрыла комнату, как толстый слой пепла. Руки Дины дрожали, но она была слишком горда, чтобы позволить себе показать слабость. То, что Игнатиус сказал, прокалывало её, словно сотни невидимых игл. — Это неправда, — отрезала она. — Я никогда не хотела причинить тебе вред. Игнатиус криво усмехнулся, но даже эта попытка была искажена болью. Он не мог больше смеяться над ней. Он был истощён, уничтожен физически, эмоционально. — Ты хотела… ты всегда этого хотела, — хрипло прошептал Игнатиус. — Ты призналась мне. Может, пора признаться и себе? Его слова повисли в воздухе. Дина сделала шаг назад, ноги вдруг перестали слушаться. Она не знала, что ответить. Не могла ни согласиться, ни отрицать. Внезапно всё её существо, всё то, во что она верила, разрушилось, как карточный домик. Она хотела закричать, сказать, что он ошибается, что она не такая. Но голос предал её. Снаружи раздался приглушённый звук шагов, кто-то шёл по коридору, и Дина поняла, что её время на исходе. Ещё немного — медсестра зайдёт, и всё закончится. Это будет её последний шанс поговорить с Игнатиусом. — Нет, — прошептала она наконец, когда её слова прорвались сквозь глухую стену вины и стыда. Она не знала, что ещё сказать. Все остальные слова казались жалкими, бесполезными. — Я не монстр. Игнатиус не ответил. Его глаза снова закрылись, дыхание стало ещё более тяжёлым. Она не знала, слышал ли он её. Или хотел ли вообще слышать. Медсестра уже была близко. Дина посмотрела на него в последний раз. Его лицо было искажено болью, его тело — беспомощно и бесполезно. Он больше не был тем мальчиком, которого она знала. Всё изменилось. — Я жалею о том дне, когда влюбился в тебя, Дина. Это были его последние слова.

***

Ей не было любопытно, сколько боли может перенести человек. Она уже не осознавала понятия боли. Если все вокруг тьма, разве можно понять, что значит свет? Дина сильнее укуталась в плед, холод пробирался ее несмотря на то, что на улице давно была плюсовая температура. — Милая, ты не заболела?.. — голос отца заставил ее повернуть голову и мягко покачать головой. — Как прошел сеанс с целителем Пенном?.. Почему они это делали? Вели себя с ней, словно… боялись. Словно взвешивали каждое слово. Словно она может взорваться в любой момент. Дина вновь покачала головой. — Он меня раздражает. Мистер Гамп вздохнул и медленно шагнул к Дине, опуская руки на ее плечи настолько плавно и мягко, насколько это было возможно. — Если мы попросим сменить целителя в четвертый раз… — Нет, не нужно, — Дина резко прервала, не желая знать, что будет в таком случае. Все и без того считали ее сумасшедшей. Раздражало ли это? Без сомнений. Привыкла ли она к этому? Вполне. — Пап, я… — Дина выдохнула, ощущая, как пальцы отца мягко сжимают ее плечи. Пытаясь поддержать. Пытаясь понять. Пытаясь вернуть. — Я люблю тебя, правда. И маму. Она не солгала. Но недоговорила. Мистер Гамп на мгновение замер, его лицо отразило смесь удивления и мягкого облегчения. Он редко слышал такие слова от Дины с тех пор, как всё началось. Словно барьер между ними постепенно рос и отдалял её всё дальше от семьи. Но вот, впервые за долгое время, она выразила что-то, что выглядело как искренность. — Мы тоже тебя любим, Дина, — его голос дрогнул от облегчения, и он сжал её плечи чуть сильнее, словно боялся, что она снова исчезнет за своей ледяной маской. — Мы всегда будем рядом. Независимо от того, что случится. Он тоже не солгал, но и не знал всей правды. — Спасибо, — она выдавила болезненную улыбку и отвернулась к камину. Мистер Гамп все еще стоял позади неё, но Дина чувствовала, что он улыбается. Горько, с болью, с надеждой. — Ты всегда была сильной, несмотря ни на что. Дина на секунду задержала дыхание. Сильной? Она больше не была уверена в этом. Раньше ей казалось, что сила — это холодное спокойствие и жестокая воля. Но теперь, глядя на то, как её отец пытался сделать вид, что всё нормально, она начала сомневаться в этом определении. Он был сильным, хоть и сломленным. А она? Что осталось от её силы? — Пап, — начала она тихо, стараясь не поддаваться своим мыслям, — я хочу… Я бы хотела сходить на могилу Фрэнсис. В комнате повисла тишина. Пламя в камине затрещало. Дина боялась увидеть реакцию отца — удивление, страх, может быть, негодование. Но, когда она медленно подняла голову и повернулась, чтобы взглянуть на него, в его глазах не было ничего из этого. Только глубокое, печальное понимание. — Думаю, это будет правильно, — сказал он наконец, слегка кивнув. — Хоть и… — он замялся, подбирая слова. — Это может помочь тебе найти покой. Дина не искала покоя. Она искала лишь ответы. На следующее утро Дина надела чёрное траурное платье, которое её мать специально подобрала для таких случаев. Ткань была тяжёлой и холодной на ощупь, как будто это не просто одежда, а панцирь, что должен скрыть её эмоции от посторонних глаз. Она долго стояла перед зеркалом, наблюдая за тем, как отражение незнакомой ей девушки медленно поднимает голову и смотрит прямо. Красные от бессонных ночей глаза, острые черты лица — всё это напоминало о той Дине, которая умерла когда-то давно. Путь к семейному склепу Блэков был долгим, но безмолвным. Отец был рядом, но не говорил ни слова; сам ритуал был слишком важным, чтобы нарушить его лишними звуками. Холодный ветер раскачивал голые ветки деревьев, заставляя их глухо стучать друг о друга. Когда они добрались до склепа, Дина на мгновение остановилась у ворот. Она думала, что почувствует что-то: печаль, гнев, ненависть, скорбь… она отчаянно пыталась откопать хоть какие-то чувства, зарываясь все глубже в свои мысли и воспоминания. Тщетно. Дина сжала зубы и вошла внутрь; тут же ощутила тяжесть времени, нависшую над этим местом. Воздух был пропитан сыростью, холодом. Мраморная надгробная плита с вычеканным именем «Фрэнсис Виктория Блэкфорд» выглядела нелепой. Фальшивой. Дина сделала шаг и присела на корточки, опустив голову. Её рука нерешительно скользнула по холодной поверхности плиты. Она знала, что ничего не изменится: Фрэнсис не услышит её. Но слова сами потекли с губ, как если бы это был старый, давно забытый ритуал. — Привет, Фрэнсис, — прошептала она, её голос сливался с холодом склепа. — Прости, что пропустила похороны. На секунду показалось, что ветер у входа замолк, будто само время дало ей возможность высказаться. Она закрыла глаза, сжимая холодный камень под пальцами, стараясь ощутить хоть какую-то связь с тем, что было потеряно. И тут её рука коснулась чего-то другого. Не камня. Это было письмо. Оно было сложено и аккуратно заправлено в складку её платья — будто кто-то положил его туда специально. Дина медленно развернула его, ощущая, как внутри поднимается волна тревоги и удивления. На жёлтом, чуть потрёпанном пергаменте чёткими чёрными чернилами было написано её имя. Почерк принадлежал Фрэнсис. Она не верила своим глазам. Не могла поверить.

«Привет, дуреха!

Если ты это читаешь, то я мертва, и все идет по плану».