Мольба о смерти

Дыхание змея обжигало кожу, словно было огненным. Запах мертвой плоти и крови, стали, пустой жажды и ненависти. Это существо было чистым воплощением ненависти. Дина протянула руку, не дрожа, спокойно, пока не достигла чешуи, жесткой и острой. Василиск не вздрогнул от ее прикосновения — он лишь сильнее склонился, словно признавая. Том стоял к Дине спиной, вглядываясь в каменный лик Салазара. Его пальцы, бледные, длинные, сжимали край постамента так, будто он пытался выдавить из замка ответы. — Свадьба, — сказал он, наконец. Не обернулся. — Будет в твой день рождения. Дина не вздрогнула. Не удивилась. Вопрос «почему» умер у неё в горле ещё несколько месяцев назад. Она знала: её мнение, её любопытство, её боль — ничего не меняют. — Хочешь забрать единственный день, который принадлежит мне, — констатировала. Том медленно развернулся. В полумраке его лицо казалось маской, вырезанной из старой кости. Глаза — две глубокие, чёрные раны. — Говоришь так, будто я объявляю о казни. Она должна была закричать, или кинуться на него с кулаками, как та, прежняя Дина, у которой ещё была кровь, а не этот холодный пепел в венах. Она не двинулась. — И что дальше? — Её голос был ровным, чужим. Она слышала его со стороны. — Будем жить счастливую жизнь? Лорд и леди Реддл? Всего на секунду — уголок его губ дёрнулся вниз, скулы напряглись. Но она заметила. Она всегда замечала эту ненависть к фамилии. К отцу. К крови, которая текла в нём, как проклятие. — Гонт, — поправил он глухо. — Моя фамилия — Гонт. Скоро и твоя. Она промолчала. Идиотская надежда — уколоть его этим именем — давно перестала работать. Том отошёл от статуи, оказался рядом. Теперь он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде была не насмешка — инструкция. — Через несколько лет ты станешь мастером Трансфигурации. Одной из лучших волшебниц Британии. Люди будут уважать твоё имя. Оно откроет двери туда, куда я не могу войти сам. Твоё искусство притворяться пригодится. — Притворяться? — Дина хмыкнула. — Ты умеешь притворяться, львенок, — он усмехнулся. — Хорошей девочкой. Правильной наследницей. Моей невестой, — он сделал паузу, давя этими словами. — Теперь притворишься идеальной леди Гонт. А я… — он наклонился, почти касаясь губами её виска, — я соберу армию. — Европа? — спросила она. — Европа, — подтвердил. — Франция, Германия, дальше. Там, где магия не разделена на правильную и неправильную. Где силу уважают. Там, где нет Дамблдора. Дина кивнула. Медленно, будто раздумывая. И вдруг — рассмеялась. Тихо. Сначала почти беззвучно, одним дыханием. А потом громче — и этот смех разлетался по Тайной комнате, сталкивался с колоннами, дробился, возвращался эхом, полным горечи и чёрного восторга. Том замер. Его глаза сузились. — Что смешного, Гамп? Она вытерла выступившие слёзы; не от смеха, от чего-то другого, что давно копилось внутри и наконец прорвалось. — Ты прав, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Ты всегда прав, Томми. Она вытащила из кармана смятый, исписанный мелким почерком пергамент. Результаты ЖАБА. — У меня есть кое-что для тебя. Сюрприз. Том взял пергамент. Развернул. Его взгляд скользнул по строчкам.

Зелья — П. Травология — П. История магии — В. Защита от тёмных искусств — В. Древние руны — В.

Превосходно. Выше ожидаемого. И только одна строчка была другой.

Трансфигурация — слабо.

Провал. Тишина стала плотной, как ртуть. Том смотрел на пергамент. Дина смотрела на Тома. Василиск в своей нише медленно моргнул золотым глазом — единственное движение в этом застывшем мире. — Ты… — голос Тома был лишён интонаций. — Я не сдала экзамен, — закончила за него Дина, пожимая плечами. — Переволновалась, наверное. Он поднял на неё глаза. Теперь они горели. Не красным — багровым. Гневом, который он не мог сдержать. Который даже не пытался сдержать. — Идиотка, — выдохнул он. — Возможно, — согласилась Дина. — Я не буду открывать тебе двери, Том. Не буду притворяться леди. Я провалилась. И знаешь, что? — Она сделала шаг к нему. — Мне плевать. Том сжал пергамент. Бумага хрустнула, но не порвалась — он держал её с такой силой, что костяшки побелели. — Не боишься пожалеть об этом, Дина? — прошипел он. — Уже жалею, — она пожала плечами. — С того самого дня, как вошла в вонючий маггловский дом, чтобы спасти невинных людей от тебя. Она прошла мимо него, к выходу. К свету, который пробивался сквозь трещины в каменном полу — оттуда, сверху, из живого мира. — Свадьба в мой день рождения, Том, — Её голос эхом разлетелся по гробнице. — Ты заберёшь единственный день, который принадлежал мне. Но это не означает, что я принадлежу тебе. Она шагнула в свет. А Том остался стоять во тьме. Рядом с Василиском.

***

Коридор был пуст. Выпускной бал давно закончился, и замок постепенно погружался в ночную тишину. Свечи в настенных канделябрах догорали, роняя на каменный пол капли воска, а их дрожащий свет вытягивал тени вдоль стен, превращая знакомые очертания в нечто чужое и тревожное. Воздух казался тяжелее обычного, словно сами стены Хогвартса устали хранить слишком много секретов. Дина шла медленно, не глядя по сторонам. Каблуки негромко стучали по камню, и этот звук эхом разносился по пустому коридору. Ей хотелось уйти. Не просто покинуть замок после выпускного — исчезнуть отсюда навсегда, оставить за спиной все эти коридоры, лестницы, классы и воспоминания. Когда-то Хогвартс был её домом, местом, где она впервые почувствовала себя счастливой. Теперь каждый коридор хранил воспоминания, которые хотелось забыть. Каждая лестница напоминала о чьей-то смерти, каждом обмане, каждом выборе, который уже невозможно исправить. Поэтому, когда впереди от стены отделилась высокая тень, Дина даже не вздрогнула, лишь подняла глаза. Дамблдор стоял в конце коридора, освещённый дрожащим светом свечей. Казалось, он ждал её уже давно. И почему-то это совсем не удивило. — Дина, — произнёс он негромко. Её имя прозвучало почти ласково. На мгновение Дине стало не по себе. Слишком много воспоминаний было связано с этим голосом; слишком долго она считала его человеком, который всегда знает правильный ответ. — Я полагал, вы уже ушли, не попрощавшись, — продолжил Дамблдор, внимательно наблюдая за ней сверху-вниз. В его голосе слышалась лёгкая усталость, но улыбка оставалась прежней — мягкой, почти отеческой. — Не зайдёте на последнюю чашку чая с любимым профессором? Дина молчала несколько секунд, рассматривая его лицо. Она пыталась понять, зачем он здесь, почему ждал её именно сейчас. Приходящие в голову идеи ей не нравились. И всё же — она могла отказаться, пройти мимо. Могла аппарировать прямо из коридора, наплевав на школьные правила и последствия. Но вместо этого почему-то осталась стоять на месте. Наверное, потому что часть её всё ещё хотела понять, когда именно человек, которым она восхищалась, превратился в человека, которого она больше не могла безоговорочно уважать. — Конечно, профессор, — спокойно ответила Дина. Дамблдор кивнул, словно и не ожидал другого ответа, после чего развернулся и неспешно направился по коридору. Дина смотрела ему вслед всего секунду, а затем пошла за ним, чувствуя, как с каждым шагом внутри всё сильнее нарастает тревога.

***

Кабинет Дамблдора встретил её теплом. Камин горел ярко, отбрасывая подвижные тени на стены, заставленные книгами и серебряными приборами. В воздухе пахло дымом, старым пергаментом и лимоном — запахом, который когда-то казался ей запахом дома. Теперь всё было иначе. За последний год Дина научилась бояться вещей гораздо более опасных, чем тёмная магия: улыбок, добрых слов, людей, которые говорили, что хотят помочь. Особенно людей, которые действительно хотели помочь. — С лимоном? — спросил Дамблдор, поднимая чайник. Он выглядел усталым. Морщины вокруг глаз стали глубже, чем она помнила, а в поредевших волосах прибавилось седины. — Простите, профессор, но я откажусь. Тонкая струйка ударилась о фарфор, и этот звук неожиданно показался Дине слишком громким в тишине кабинета. За окном ветер ударил в стекло. Где-то далеко собиралась гроза. Дамблдор поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на Дину. — Я слышал о свадьбе. Вот так просто. Без подготовки. Без неловких вступлений. Словно они обсуждали расписание занятий на следующий год. Дина невольно усмехнулась. Она почти восхищалась его способностью говорить о катастрофах тем же тоном, которым другие люди говорят о погоде. — Слухи быстро распространяются. — Особенно неприятные слухи. — Вы считаете их неприятными? Несколько секунд он молчал, будто действительно обдумывал ответ, хотя они оба знали, что ответ был готов задолго до. — А ты? — Я первая задала вопрос. В уголках его глаз появились едва заметные морщинки. Когда-то такая улыбка заставила бы её почувствовать себя любимой ученицей. Теперь она видела в ней другое — человека, который привык отвечать вопросом на вопрос, если правда была слишком неудобной. — Тогда — да, — сказал он наконец. — Считаю. Дина отвела взгляд к огню. Поленья потрескивали в камине, рассыпая искры за кованую решётку. Странно, но этот звук всегда успокаивал её раньше. В детстве она могла часами сидеть перед камином в доме бабушки, слушая, как трещит древесина и завывает ветер за окнами. Теперь каждый резкий щелчок заставлял её вздрагивать. — Странно слышать это сейчас, профессор. — Почему? — Дамблдор чуть склонил голову набок. Дина смотрела прямо на него. — Потому что год назад вы сами отправили меня к нему. Улыбка медленно исчезла с его лица. — Нет, — вздохнул он наконец. — Я попросил тебя наблюдать. — Какая удобная формулировка. Он не отвёл взгляд. — Ты считаешь, что я использовал тебя. — Разве нет? За окном вспыхнула молния. Белый свет на мгновение залил кабинет, превратив серебряные приборы на полках в призрачные силуэты. — Да, — произнёс Дамблдор наконец. — Да, Дина. Я использовал тебя. Она не ожидала этого. Ни оправданий. Ни споров. Ни попыток объяснить. Просто «да». Дина резко отвернулась к огню. Ей хотелось рассмеяться. Вместо этого её пальцы сильнее сжались на подлокотнике кресла. — Почему? — выдавила она. — Потому что я боялся. Из всех возможных ответов этот оказался самым неожиданным. — Вас боится половина магической Британии. — Именно поэтому мне есть чего бояться. Люди почему-то считают, что власть избавляет от страха, — тихо сказал он. — Однако, чем больше ты видишь, тем больше начинаешь понимать, сколько существует способов проиграть. Он посмотрел прямо на неё будто видел не выпускницу Хогвартса, а девочку, которая однажды пришла к нему после урока спорить о невозможности нарушения законов трансфигурации. — Я увидел Тома Реддла раньше остальных. Увидел, кем он может стать. И я искал способ его остановить. Дина коротко усмехнулась. — Поэтому решили отправить к нему шестнадцатилетнюю девочку? — Нет, — на этот раз Дамблдор поморщился, едва заметно. — Я решил поручить это человеку, которому верил. — Или человеку, которого было легче всего контролировать, — язвительно протянула Гамп. — Дина… Она подалась вперёд, не сводя с него взгляда. — Оливия мертва. — Его лицо дрогнуло. — Миртл мертва. Игнатиус в инвалидном кресле. Эллисон… Моя семья живёт под постоянной угрозой. Дамблдор закрыл глаза, всего на секунду. — Сколько еще вам нужно доказательств, чтобы вы начали действовать? Я… боюсь уже даже не Его. — Дина смотрела на Дамблдора долго, так долго, что дождь за окнами успел превратиться в настоящий ливень. — Я боюсь людей, которые считают себя хорошими. Дамблдор проигнорировал. Он сделал небольшой глоток чая и некоторое время молчал, разглядывая огонь. Отблески пламени скользили по его лицу, подчёркивая морщины, которые раньше казались ей признаком доброты, а теперь напоминали трещины на старой маске. — Скажи мне честно, Дина, — произнёс он наконец. — Ты счастлива? Вопрос оказался настолько неожиданным, что она не сразу нашла ответ. — Счастлива? — Не как ученица. Не как невеста. Не как наследница древнего рода. Просто… как человек. Дина почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Первая фигура двинулась по доске. И почему-то ей казалось, что партия началась задолго до того, как она вошла в этот кабинет. — Вы сами знаете ответ, — сказала она наконец. Дамблдор медленно кивнул. На его лице появилась знакомая улыбка. Та самая, которую обожали ученики. Та самая, из-за которой люди забывали, насколько опасным может быть Альбус Дамблдор. — Ты любишь его? — его голос прозвучал отчего-то по-доброму. Дина нахмурилась, руки сжали подлокотники кресла. Она не могла понять, к чему ведет Дамблдор, но осознавала одно: нужно было убираться отсюда. — Он мой жених. Конечно, я люблю его, — спокойно, насколько это было возможно, ответила она. Дамблдор поставил чашку на блюдце и переплёл пальцы. Его голос оставался мягким, почти ласковым, но теперь за этой мягкостью чувствовалось что-то другое. Холодное. Расчетливое. — Не доверяешь мне? Она поднялась из кресла и медленно подошла к окну. За стеклом темнели башни Хогвартса. Где-то далеко мерцали последние огни замка. Ещё пару минут — и она покинет это место навсегда. Когда-то эта мысль заставила бы её плакать. Сейчас она чувствовала только усталость. — Доверяла. Год назад. Дамблдор опустил взгляд. И в этот момент она поняла ещё одну вещь: он уже принял решение; ещё до того, как она вошла в кабинет. Может быть, ещё до начала этого вечера. Внутри похолодело. Она медленно посмотрела на стол, на чашку чая… на лимонные дольки. И вдруг почувствовала странную тяжесть в теле, почти незаметную, словно усталость после бессонной ночи. Что-то было не так. Она моргнула. Потом ещё раз. Комната словно слегка качнулась. Дамблдор поднялся из кресла, и от этого стало только страшнее. — Veritaserum? — её голос неожиданно прозвучал хрипло. Он долго не отвечал. Медленно подошёл к камину, останавливаясь спиной к огню. Отблески пламени скользили по его мантии. — Ты всегда была очень наблюдательной. — Дина почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. — Я знал, что ты не выпьешь чай. Взгляд сам собой скользнул к лимонным долькам, которые она машинально взяла в самом начале разговора. Всего одну. Потому что делала это десятки раз раньше. Потому что чувствовала себя здесь почти дома. Он знал её хорошо. Головокружение становилось сильнее с каждой минутой, будто невидимая рука медленно затягивала вокруг её сознания тугую петлю. Она чувствовала тяжесть в руках, странную слабость в коленях и всё же продолжала стоять прямо, вцепившись пальцами в спинку ближайшего кресла. Не потому, что верила, будто сможет сопротивляться. Просто не хотела падать перед ним. — Если завтра Том начнёт войну, если начнут погибать дети, семьи, целые города, мне придётся жить с последствиями своего бездействия. И тогда уже не будет иметь значения, насколько чистыми оставались мои руки. Дина почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод, но не от слов, а от абсолютной уверенности, с которой он их произнёс. Перед ней стоял человек, который уже сделал выбор и давно смирился с его ценой. — Поэтому вы решили пожертвовать мной? — Поэтому я решил узнать правду. Дина помотала головой. Она не пыталась сопротивляться действию сыворотки — знала, что бесполезно. — Даже если придётся сломать меня? Вы же понимаете, что я молчу не просто так. У этого будут последствия. В несколько жизней. Дорогих мне жизней. Дамблдор долго смотрел ей в глаза. Настолько долго, что ей стало трудно выдерживать этот взгляд: не потому, что он давил. Потому что в нём не было сомнений. — Если жертва в несколько жизней спасёт сотни, то да. Ответ прозвучал спокойно. Именно поэтому он оказался страшнее любой угрозы. Дина медленно опустилась обратно в кресло, потому что ноги переставали держать её вес. Пальцы дрожали, а мысли начали путаться, расплываясь, как чернила под дождём. Дамблдор заметил это сразу. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на побелевших пальцах и снова вернулся к глазам. — Мне жаль, — сказал он искренне. — Больше, чем ты можешь себе представить. — Не надо. — Она покачала головой и закрыла глаза на мгновение. В груди поднималась злость, смешанная с разочарованием и какой-то детской обидой. — Не надо делать вид, будто это тяжело для вас. Вы ведь всё рассчитали заранее. Разговор. Зелье. Вопросы. Даже то, как именно всё произойдёт. Я уверена, у вас был план ещё до того, как вы позвали меня сюда. Она медленно перевела взгляд на человека, которого когда-то считала самым мудрым волшебником из всех живущих. Возможно, он им и был. Но именно сейчас это казалось самым страшным. Потому что мудрость без границ очень легко превращалась в право распоряжаться чужими судьбами. — Знаете, что самое забавное? — спросила она, откинув голову на спинку кресла. — Если бы вы попросили меня об этом год назад, я бы согласилась сама. Дина ощущала, как действие зелья, спрятанного в лимонной дольке, всё глубже проникает в сознание. Мысли стали вязкими, тяжёлыми. Сосредоточиться становилось трудно. Даже злость требовала усилий. Дамблдор наклонился вперёд, положив руки на подлокотники кресла. Его взгляд стал внимательным, сосредоточенным. Таким взглядом он, вероятно, смотрел на сложнейшие шахматные партии. — Мне нужно знать всё, Дина. Не его преступления. Не список жертв. Я и без того догадываюсь о многом. — Он сделал короткую паузу, внимательно наблюдая за её реакцией. — Мне нужно знать его слабости. Метка на её шее болезненно пульсировала, словно почувствовала направление разговора раньше неё самой. Голос Дамблдора стал ещё тише. — Чего он боится? Кого он не сможет убить? Ради кого нарушит собственные планы? Ради чего рискнёт? Каждый вопрос бил, словно хлыст. Не потому, что ей не нравились вопросы. А потому что она знала ответ. — Он способен любить, Дина? — Нет, — почти прошептала Дина. — Он способен только причинять боль. Смерть. И хаос. Директор медленно откинулся на спинку кресла. Его пальцы сомкнулись на подлокотнике, а взгляд стал тяжёлым и задумчивым. Дина почувствовала, как внутри поднимается раздражение. — Не смейте смотреть на меня так. — Как? — Дамблдор поднял глаза. — Как будто вам меня жаль. Его лицо дрогнуло. — Мне действительно жаль тебя. — Тогда вы выбрали очень странный способ это показать. В комнате стало тихо. Настолько тихо, что Дина слышала собственное дыхание. А потом действие зелья наконец достигло пика, будто что-то невидимое сомкнулось вокруг её разума. Мысли стали тяжёлыми, губы онемели, слова застревали в горле и одновременно рвались наружу. Дамблдор увидел перемену сразу — и его лицо стало непроницаемым. Дина медленно закрыла глаза. Метка на шее пульсировала всё сильнее, словно чувствуя опасность. Где-то далеко, на самой границе сознания, она ощущала Тома. Тонкую нить, натянутую между ними. Если он узнает… Нет. Уже знает. От этой мысли стало по-настоящему страшно. — Кто открыл Тайную комнату на втором курсе? Дина почувствовала, как губы разжимаются сами. — Том Реддл. Метка вспыхнула. Боль ударила мгновенно, будто раскалённый нож провели по коже. Она резко втянула воздух сквозь зубы и вцепилась пальцами в подлокотники кресла. Дамблдор нахмурился. — Что происходит? — Табу. — Слово вырвалось раньше, чем она успела остановить себя. Дамблдор отвёл взгляд всего на секунду, но Дина успела заметить, как быстро работают его мысли. Он просчитывал последствия. Снова. Всегда. — Что произошло в поместье Реддлов? Боль усилилась ещё до того, как она начала отвечать, словно само воспоминание причиняло физические страдания. Перед глазами вспыхнули кровь на полу, крики, разбитое кольцо… — Том хотел убить свою семью. Магглов. — Зачем? — Крестраж. Последнее слово заставило Дамблдора резко выпрямиться. Впервые за весь разговор он потерял контроль над лицом. — Повтори. — Крестраж. — Её голос сорвался. Метка буквально горела. По шее словно текло расплавленное железо. — Он хотел создать крестраж. Дамблдор побледнел. Даже в свете камина это было заметно. Он молчал несколько долгих секунд, муторно, а затем заговорил снова, но… осторожнее. Как человек, который внезапно понял, что стоит на краю пропасти. — Ему удалось?.. Дина закрыла глаза. Она уже знала, что произойдёт дальше. Знала ещё до того, как услышала вопрос. Потому что сама боялась этого момента больше всего. — Да. — Где он? Она даже попыталась сдержать этот ответ, но это изначально оказалось глупой попыткой. Метка на шее словно впивалась в само ее нутро, мешая сделать вдох. Но действие сыворотки было сильнее. — Здесь. Слова упали в тишину кабинета — и всё вокруг словно замерло. Огонь продолжал гореть. Серебряные приборы продолжали двигаться. Часы продолжали отсчитывать секунды. Но для Дамблдора мир на мгновение остановился: она видела это совершенно ясно. Видела, как кровь отливает от его лица. Как застывает взгляд. Как медленно рушится картина, которую он строил последние месяцы. — Что ты сказала? Теперь его голос звучал совсем иначе. Не как голос стратега, не профессора. Это был голос человека, который услышал нечто чудовищное. — Я крестраж, — на этот раз Дина даже не пыталась сдержать слова. Они прозвучали отчётливо. А руки Дамблдора впервые за весь вечер дрогнули. Он медленно поднялся на ноги. Потом сделал несколько шагов к камину, остановился и снова повернулся к ней. Было видно, что он пытается собрать мысли воедино, но они ускользают от него быстрее, чем обычно. — Как? — Вопрос прозвучал почти резко. — Как это произошло? Сыворотка не позволила ей промолчать. — Я прервала ритуал. — Каждое слово давалось всё тяжелее. — Часть души не закрепилась правильно. — Она закрыла глаза, переживая воспоминание заново. —И… выбрала… ближайший сосуд. Дамблдор побледнел ещё сильнее. — Тебя. — Меня. Тишина. На этот раз настолько тяжёлая, что казалась почти материальной. Директор подошёл к своему столу и опёрся ладонями о деревянную поверхность. Его голова была слегка опущена, а плечи напряжены. Дина вдруг поняла, что впервые за весь разговор он забыл о своей роли. Забыл выглядеть мудрым. Забыл выглядеть спокойным. Сейчас он просто думал. И результаты этих размышлений ей совершенно не нравились. — Ты понимаешь, что он никогда не отпустит тебя? Вопрос прозвучал мягко, почти сочувственно. Дина смотрела на спокойное лицо человека, который умел быть добрым ровно в тот момент, когда это нужно, и чувствовала, как сыворотка вытягивает ответ раньше, чем она успевает его удержать. — Не отпустит. — Он говорил тебе об этом? — Он показывал дейстиями. Дамблдор медленно кивнул, будто просто сверял уже известный ему вывод с реальностью. — Ты боишься его? Метка вспыхнула. — Да. — А себя рядом с ним? Пауза. Короткая, но болезненная. — Я сильнее рядом с ним. Он не спешил. Переплёл пальцы, чуть склонил голову — знакомый жест, тот самый, который когда-то казался ей вниманием, а теперь выглядел как расчёт. — Его сторонники. Ты знаешь имена? — Некоторые. — Назови. Имена пошли сами. Одно за другим. Как будто кто-то вытаскивал их из неё вместе с дыханием. Она слышала собственный голос со стороны и ненавидела его за послушание. — Как он планирует действовать после свадьбы? — Я не знаю всего. — Но догадываешься, Дина. Говори. Она говорила. И всё это время ждала — не ответа, не вопроса, не следующего удара. Ждала хоть слова о родителях, но… нет. Дамблдор не останавливался. — Что он считает своей главной угрозой? — Вас. — Он допускает ошибки? — Когда злится. — Что его выводит из равновесия? — Когда что-то идёт не по его плану. — Ты предала его сегодня? Метка ударила болью так резко, что мир на секунду поплыл. — Да. — Он знает? — Да. — Значит, он уже действует. Не вопрос. Приговор. Дина закрыла глаза. — Профессор… Он не остановился. — Как именно создавался крестраж? Был ли ритуал… — Профессор. — Тише. Почти сломано. — Пожалуйста. Он знает, что я здесь. Он знает, что я говорю с вами. Пока мы сидим, он может уже… — голос сорвался, но она заставила его вернуться. — Отправьте патронус. Одного человека. Сейчас. Дамблдор долго молчал. Потом встал. Он не спешил. Просто подошёл к окну и остановился спиной к ней, глядя в темноту. Дождь бил по стеклу, башни Хогвартса исчезали в ночи. — Ты должна понять, — сказал он ровно. — За последние два года я пытался доказать, что за всем стоит один человек. Но у меня не было ничего. Ни свидетелей. Ни фактов. Он повернулся. — Если он ударит сейчас, если это произойдёт в момент, когда у нас есть твои показания… это станет первым доказанным преступлением. Тем, которое нельзя объяснить случайностью. И тогда его можно будет остановить. Гром где-то далеко разорвал небо. Метка пульсировала без остановки, будто сердце, которое не принадлежит ей. А Дамблдор спокойно добавил: — Вернёмся к… крестражу. Есть ли способ… И тогда она поняла: это не закончится. Пока она жива — она будет не человеком, а доказательством, инструментом, ключом. Удобной точкой между двумя войнами. Том ломал напрямую. Дамблдор — аккуратно. Но результат был одинаковым. — Вы ведь продолжите использовать меня, пока я не перестану быть полезной, — Дина перебила его. — Пока не придется убить меня. Дамблдор молчал — и это молчание оказалось страшнее любого ответа. И когда заговорил, в его голосе не осталось ничего от добродушного директора, которого знали ученики. Осталась только правда. Тяжёлая. Неприятная. Безжалостная. — Между тобой и тысячами других людей, Дина, я выберу второе. Она посмотрела на его руки — длинные пальцы, спокойно лежащие на подлокотнике. Руки, которые никогда не были в крови, которые никогда не держали палочку, чтобы убить. Только чтобы направить. Направить других. Она посмотрела на его лицо — мудрое, уставшее, почти святое. Лицо человека, который искренне верил, что спасает мир. Который платил за это чужой кровью. И будет платить снова. И снова. И снова. Дамблдор не остановится. Он не успокоится, пока Том жив. И пока она жива. Пока она — крестраж, пока она — свидетель, пока она — ключ к победе над Тёмным Лордом. Он будет использовать её при каждом удобном случае. Под каждым благовидным предлогом. Потому что ради спасения сотен можно пожертвовать одной. Ради спасения тысяч — можно пожертвовать сотней. Ради спасения всех — можно пожертвовать тысячью. Она знала эту арифметику, Том пользовался той же. Просто его цели были другими. Просто он не притворялся, что ему жаль. А Дамблдору, действительно, было жаль. Искренне. Да, он будет страдать, когда она умрёт. Он будет помнить её имя. Возможно, даже поставит свечу в память о ней. И всё равно убьёт. Дина опустила взгляд на свои руки. На бледные пальцы, вцепившиеся в подлокотник кресла. На метку на шее, которая пульсировала в такт сердцу. Она никогда не боялась смерти; но боялась жизни в служении тому, кто верил в высшее благо. И менять одну клетку на другую ей совершенно не хотелось. Дина медленно выдохнула. Встала. Её лицо изменилось за секунду. Маска спокойствия треснула — и из-под неё вырвалась боль. Настоящая. Такая, которую невозможно сыграть. Слёзы хлынули из глаз, плечи дрогнули, губы задрожали. — Нет, я… — её голос сорвался, сломался, превратился в детский, беспомощный плач. — Я не могу. Я больше не могу! Я так устала, я… я… Дамблдор замер. Он смотрел на неё — на эту сломленную девушку, которая дрожала перед ним. В его глазах мелькнуло что-то человеческое. То, что она не видела в нём целый год. То, на что она когда-то молилась. — Дина… — Он подошёл осторожно, как к раненому зверю. Как… к ребёнку. — Всё будет хорошо, — сказал он, протягивая руки. — Я здесь. Она бросилась ему на шею. Разрыдалась в его плечо, сотрясаясь от всхлипов. Отсчитала пару секунд, чтобы Дамблдор окончательно доверился ее слезам. А потом ее пальцы скользнули по его спине, поднялись к затылку, замерли у виска. Он ничего не почувствовал, слишком был занят — утешал, гладил, обещал. — Обвивисцера, — выдохнула она ему в плечо так тихо, что звук утонул в собственном плаче. Золотая нить сорвалась с пальцев. Тонкая, почти невидимая она впилась в висок Дамблдора — и он вздрогнул. Его руки, обнимавшие её, дрогнули, сжались в последний раз — и безвольно упали. Он отключился раньше, чем успел понять, что происходит. Дина почувствовала, как его тело обмякает, как тяжесть его головы падает ей на плечо, а дыхание становится ровным, спокойным, сонным. Она замерла на секунду. Две. Три. — Вы не помните меня, профессор, — прошептала она в тишину. — Дины Гамп не существовало. Она осторожно уложила его в кресло и поправила воротник мантии. Убрала седые волосы со лба. Он выглядел спокойным. Почти счастливым. Ей показалось, что он улыбается во сне. Дина смотрела на него несколько секунд, прежде чем уйти. Не оглядываясь.

***

Она бежала по пустым коридорам Хогвартса, не разбирая дороги, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле, в лёгких горело, а в голове стучала одна мысль: «Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно». Она выскочила на улицу, в холодную ночь, и замерла посреди двора. Ветки деревьев скрежетали на ветру, где-то вдалеке ухала сова. — Лило! — крикнула она в пустоту. — Лило, отвечай! Тишина. — Лило! — её голос сорвался на хрип. — Я приказываю! Отвечай! Ничего. Дина закрыла глаза. Метка на шее пульсировала — не от боли, от чего-то другого. От предчувствия. От страха, который она не могла контролировать. Лило не отвечал. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет… Она схватила палочку. Рванула с места, не разбирая дороги. Взрыв трансгрессии вырвал её из Хогвартса — из этого проклятого места, где она когда-то была просто девочкой. Она упала на землю поместья Гампов. Колени разбиты, ладони в ссадинах. Подняла голову. Дом был тёмен. Все окна — черны. И в воздухе пахло кровью. Том стоял у входа. Его лицо было спокойным — идеальная маска, которую он носил при посторонних. Только глаза — горели. — Ты опоздала, — сказал он.