⁜ ⁜ ⁜
18 апреля 2021 г., 22:55
на пустынном пляже нет никого, кроме сынмина.
едва ли этот скалистый, изрезанный камнями берег можно вообще назвать пляжем — чтобы добраться до него сынмину требуется полчаса езды на велосипеде, сотня ступенек вниз с высокого смотрового прогулочного причала, и ещё пара минут стыдно неумелого карабканья по камням, так, чтобы скалистые параллелепипедные пики защищали его спину от чужих взглядов, огибая по периметру, как трон гигантского морского чудовища. и там, уютно закрывшись ото всех, кроме сильного ветра с солёного горизонта, сынмин достаёт из чехла свою гитару (фендер, доставшийся от отца, битый жизнью, плохими аккордами и тремя переездами), и играет первое, что придёт в голову. музыка на струнах дрожит волной, неспешно накатывающейся на берег, медленно подкрадывающейся к галечной кромке, когда аккорды под его пальцами медленно формируются из простых созвучий во что-то целостное, знакомое до вдоха — будто сами решают, что ему сегодня играть.
иногда он поёт.
если есть настроение; если ветер, омывающий влажным касанием его лицо и путающийся в чёлке, особенно солёный и терпкий. если прошедший день выжег его настолько, что восполнить утраченное можно лишь соединившись с волнами в одно целое, резонируя с ними струнами и связками в унисон. пару раз на голос он привлекал скучающих зевак, случайно забредших в эту глушь, да пугал парочку рыбаков, тщетно надеявшихся в резком обрыве глубины под ногами поймать что-то ценное, но уходивших раз за разом ни с чем, в конце концов оставляя сынмина одного наедине с его морем. он называет его «своим», хотя ни у кого нет власти над такой силой; но в том, чтобы хоть и с одолжением чувствовать с ней родство, есть что-то потрясающее — что-то сродни вере в то, что твоя любимая звезда на небосводе принадлежит тебе.
(сынмин не из тех дураков, что покупают сертификаты на очередного газового гиганта, но из тех безнадёжных мечтателей, что находят себе путеводного хранителя в ночном небе и думают, что он талисманом бережёт его от опасностей, даже когда дневной свет выжигает всю чернильную синеву с приходом рассвета)
поездка до пляжа — хайлайт любого дня (исключая настойчивое игнорирование в пригородах мокпо велосипедных дорожек).
в момент, когда его голос заглушается ветром, в сердцевине стремительно угасающих сумерек, он чувствует себя частью чего-то великого, цельного, потрясающего — и волны, дробясь о скалистые уступы, взрываются брызгами ему в тон.
где-то между дедлайнами отчётов, планёрками и встречами с недовольными клиентами, которые сынмин преодолевает со своим дежурным лицом человека, у которого всё хорошо, и от того он ко всем раздражителям равнодушен, он держится мыслью, что вечером вырвется к воде — и остаётся в сознании. в своём отделе, ежедневно страдающего от гнусной неблагодарной работы, сынмин слывёт за дьявола в призрачном доспехе, которого ничто и никто не могут вывести из себя. он может полчаса с абсолютно ровным лицом слушать, как на него орёт начальник. ещё два часа провисеть на конф-колле, рисуя ромашки на полях своего ежедневника и мерно угукая в трубку. отправиться следом на три часа в поездку на другой конец мокпо с тремя пересадками и не позволить скучающе-нейтральному выражению сползти с его лица.
(сынмин всё думает, рассказать ли им, что восемьдесят процентов времени он просто фазируется в квантовую суперпозицию, игнорируя любой урон по себе за сладкой комой отвлекающих от негатива мыслей — какое ему дело до последнего регламента, если в его любимой булочной появились пончики с карамелью?)
и всё грязное, злое, колючее, что он впитывает в себя за день, абсорбируя внутрь, но не позволяя ничему вылиться наружу, притягивает его гравитацией вниз, едва он переступает порог дома. буквально физически — будто он глупая рыба, наглотавшаяся камней и теперь безнадёжно прилипшая ко дну аквариума, жалобно распахивая жадный рот в попытке всплыть на поверхность. в его квартире, запертой меж двух промзонных кварталов, в одно окно пахнет шоколадной сладостью кондитерской фабрики и во второе горечью жжёного костра, чтобы в середине помещения слиться в тошнотворный симбиоз подгорелой карамели. в один из вечеров, когда запах, казалось, заполз ему под кожу, сынмин наскоро хватает куртку и бредёт куда глаза глядят — так он впервые попадает на высокий деревянный причал с крохотным муляжом маяка, служившим лишь оболочкой для роутеров и проводов связи, шаткой подгнившей лестницей вниз к воде и камнями скал, врезающихся в пенистую волну, искрящую белым под тусклым светом луны. для прогулочной зоны там слишком пустынно и недружелюбно, ближайший крохотный магазин закрывается в шесть вечера, а кроме этого поблизости лишь полузаброшенные склады и док на пару лодок, втягивающий их внутрь в ангар вместе с первыми лучами закатного солнца.
второй раз он идёт осознанно, вспоминая дорогу, по которой брёл в сумерках под белёсым светом уличных ламп — и находит её по наитию, издалека выхватывая в низине верхушку искусственного маяка, больше похожего на огромную шахматную ладью, готовящуюся сделать длинную рокировку к королю, спрятанному где-то в морском горизонте.
третий раз сынмин едет на велосипеде, с гитарой, бьющей чехлом ему по позвоночнику каждый раз, когда он забывает притормозить перед бордюром.
с четвёртого раза это входит в привычку: он, море, звук гитары и собственный голос, поначалу тихий и робкий, разгоняющийся в громкости с настойчивостью усиливающихся на закате волн.
спустя полгода он сбивается со счёта, сколько раз приезжал сюда, неоднократно одеваясь не по погоде, промерзая до костей под сильным ветром; как пытался укрыться от дождя зонтиком с высовывающим язык мопсом. не замечая, как один сезон сменяет другой, меняя лёгкую куртку на тёплое пальто, а камни стали слишком холодными, чтобы сидеть на них без захваченной из дома икеевской подушечки для стула.
этот пляж, эти камни — настолько родные, что сынмин мог бы приезжать сюда исповедоваться.
возможно, это то, чем он и так занимается всё это время, открываясь своей самой уязвимой стороной не людям, но морю, звёздам и ветру.
иногда ему кажется, что за ним кто-то наблюдает сквозь сгущающуюся ночную тьму — но это лишь странное чувство беспокойства, что роняет в него непроглядная морская даль, в которой единственного света, падающего от луны, едва ли достаточно, чтобы отразить что-то кроме дрожащей рябью поверхности.
(здесь нет никого, кто оставался бы с ним. и если море хочет смотреть в него — сынмин даёт ему на это карт-бланш)
⁜ ⁜ ⁜
никто. никто и ничто не может вывести сынмина из себя. это аксиома. это константа. это неизменная данность. это так же постоянно, как восход солнца и оборот луны вокруг земли. это как знание, что однажды родившись из звёздной пыли далёких галактик, ты в неё же однажды и сгинешь. сынмин прошёл с этим знанием несколько лет на работе, до этого — честные шесть лет в университете (включая злючую нервотрёпку на магистратуре), и от того твёрдо знал: единственное, что может вывести его из равновесия — это видики с аккаунта we rate dogs в твиттере, где над каждым 15/10 он готов прорыдать следующие полгода в углу за диваном. и всё же, оказывается, есть исключения. не то чтобы он был рад это узнать. скорее, исключение подтверждает правило. первый раз он видит этот раздражающий фактор™ в баре, куда приходит сыграть в музыкальном аналоге открытого микрофона, заметно нервничая перед выступлением. отправившись к бару за стопкой саппорт клубничного соджу, вместо привычного улыбчивого лица хенджина (ближе к ночи с лукавой ухмылкой проталкивающего ему в руку всю бутылку сразу) он видит кого-то другого. зеркальное отражение его собственного равнодушно-нейтрального лица, с ноткой злой хищности в глазах и совершенно не сочетающимся с этим розового фартука с кошачьими лапками. сынмин оглядывается на сцену — оглядывается на бар — и выбирает из двух зол меньшее. — мне клубничный соджу, пожалуйста, — говорит он, усаживаясь на барный стул и складывая руки перед собой на стойку. гитара за его спиной неудобно натягивается на ремне. бармен, не меняясь в лице, равнодушно оглядывает его, будто прицениваясь, прежде чем выдать тем же ровным и бесцветным тоном: — ваш айди, пожалуйста. ему стоит огромных трудов не закатить глаза в череп, пока он роется в кармане в поисках карточки, потому что: а) какой из него несовершеннолетний — у него на лице отпечаток многолетнего рабского офисного труда; б) он тут постоянный клиент! вообще-то. пока бармен с тем же скучающим видом изучает протянутый айдишник, будто предполагая, что это подделка, сынмин успевает считать имя с золотистого бейджика, кривовато налепленного на розовый фартук — минхо. — что-то не так? — нет, всё в порядке, — айдишник возвращается ему в ладонь, и бармен — минхо — цепляется за него острым изучающим взглядом, слегка наклонив голову вбок. будто он кот, тригонометрией рассчитывающий угол прыжка за желанной добычей, чтобы через секунду встрепенуться и одарить сынмина неискренней улыбкой мученика сферы обслуживания. — будет сделано. сынмин чувствует, как опасно внутри него шевелятся незыблимые тектонические плиты его спокойствия, когда внезапно спрашивает у отвернувшегося к нему спиной минхо: — а где хенджин? — хенджин-хён для вас, — минхо оборачивается к нему, и его тревожно сладкая улыбка запускает внутри сынмина неясную волну беспокойства. — он занят с экзаменами, я согласился его подменить на пару смен. — хён? — тихо переспрашивает он, будто не веря, что его только что поправили. сынмин в принципе не интересовался, сколько лет хенджину, да и не должен был. в последний раз он учтиво обращался к кому-то в рамках отношений продавец-покупатель, когда был завсегдатаем раменной возле дома, и то — владел ей престарелый аджосси, к которому обращаться без хонорификов было бы просто кощунством. минхо если и замечает замешательство своего клиента, то успешно его игнорирует. — хён. или вы птица настолько высокого полёта, что не считаете вежливость необходимой? ваш соджу, ким сынмин. — я? я... нет! в смысле нет, я просто не привык, так не принято? — сынмин тупо таращится в стопку перед собой, балансируя на границе своей безмятежной невозмутимости, смущенный не только тем, что ему сделали — блядь — замечание в каком-то сраном баре, и тем, что его только что назвали по имени — но и тем, что всё вышеперечисленное вызывает в нём что-то кроме пассивной глухой усталости, которую он умело прикапывает в братской могиле со всеми эмоциями. это новое чувство, будто щекочущее под рёбрами. неизвестное, острое — крадущееся к его горлу. раздражение. он так удивлён, будто нашёл посреди дороги редкого покемона — и потому забывает, что вообще собирался сказать. перед его взглядом мелькают щёлкающие пальцы. сынмин выныривает из комы, как из под толщи воды. — всё ещё с нами? — да, минхо-хён, — сынмин позволяет вползти на лицо ядовитой улыбке — почти отражению той, что напротив. его внутреннее равновесие крошится в пыль. меньше чем за минуту. это рекорд. — спасибо. — быстро учишься, ким сынмин. удачи тебе сегодня. минхо отворачивается так стремительно, что только в полуобороте видно, как его улыбка тает в то дежурное равнодушное лицо, которым он встретил сынмина. тот смотрит в чужую спину заворожённо, глотая неозвученные вопросы — какого чёрта он называет его по имени, откуда знает, что ему пригодится удача, что это был вообще за диалог — и запивает их все приторной горечью алкоголя. после соджу не чувствуется ничего, кроме спиртовой сладости, и он забирает её послевкусием — будто разговор с минхо был чем-то, что хочется стереть из себя ровно противоположным. (спустя минут двадцать, когда он садится к звуковику обсудить настройки, сынмин понимает, что всё это время за его спиной торчал гриф гитары, укутанный в чехол — и, видимо, пожелание удачи относилось именно к этому) выступление сынмин помнит не больше, чем спичка запоминает сколько и как она горела — всё происходит молниеносно и почти безболезненно. это не первое его более-менее публичное выступление, и хотя играть для себя ему привычнее, аудитории он не боится. ему кажется, что всякий раз, когда он высоко тянет ноту, на него смотрит пара острых, по-кошачьи цепких глаз, но, как только он скользнёт взглядом в сторону бара, то наткнётся лишь на незаинтересованную в происходящем спину, лениво протирающую бокалы, и, улыбаясь сам себе, зажимает следующий аккорд. из бара он выходит далеко за полночь, счастливый и лёгкий, как шарик с гелием, пружинящий на каждом шаге — в нём бурлит пост-стейджовый адреналин и ещё две стопки соджу (удивительно, но наливает их какой-то другой бармен, улыбчивый и настолько высокий, что чуть не задевает макушкой висящие над стойкой бокалы). уже на выходе, лавируя к своему велосипеду между неудачниками, ждущими убер, он в кого-то врезается — и с быстрым извинением провинчивается сквозь толпу дальше. так, согнутым в три погибели над велосипедным замком, его окликает знакомый голос. — ким сынмин! — о, минхо-ши, — слащаво отвечает сынмин, одёргивая себя — не понимая, откуда вообще в его спокойствие закрались эти ядовитые нотки, отравляя всё, что он говорит. уже на полтона мягче, он спрашивает почти искренне, — вам понравилось? — можно просто хён, не перебарщивай, — минхо лукаво клонит голову к плечу в узнаваемом жесте, и хотя в фонарной полутьме едва заметны очертания его лица, по голосу слышно, что он улыбается. — неплохо? не знаю, честно говоря, я был больше занят в баре, чем слушал ваши баллады. улыбка медленно сползает с лица сынмина — как будто чужое одобрение было ему действительно важно. как будто то, что думает подменный бармен из его любимого местечка, имеет значение. как будто ему самому не всё равно. — оно наверное и к лучшему, хён. по крайней мере я избежал ненужного мне ревью, да? — а ты хочешь его получить, ким сынмин? — мы теперь на ты, хён? минхо искристо смеётся, откидывая капюшон назад. в белёсом свете фонаря он выглядит почти демонически — в его красоте есть что-то злое и хищное, что заставляет не всматриваться, но относиться с осторожностью. как будто знаешь заранее, что едва подойдёшь ближе — тебя сожрут, как жрёт муху венерина ловушка. переварят без остатка. — зависит от того, нужно ли тебе моё мнение. — а если я скажу, что оно мне даром не сдалось? — тогда я зря теряю время, — фыркает минхо, но без злобы — звуча так, будто потерял всякий интерес, но не отворачиваясь и не уходя, позволяя сынмину смотреть на него заворожённо и недоумённо. словно наслаждаясь этим. — не фанат акустики? — возможно. — я видел, что ты смотрел на меня, — наугад бросает сынмин, вконец раздражённый этим бесполезным и бестолковым разговором, ведущий как лабиринт без выхода, в никуда, оставляя больше пустых концов, чем связок. это удар вслепую, но по тому, как едва заметно краснеют кончики ушей минхо, безжалостно подсвеченные контрастным белом светом, и по тому, как он отводит взгляд, сынмин понимает, что попал в цель. минхо выдерживает паузу — и возвращается в бой с привычной игривой улыбкой бывалого хищника. — возможно. — ты на любую мою фразу будешь отвечать «возможно»? — возможно. хён, — с ударением на последнем бросает минхо, накидывая на голову капюшон. — ещё увидимся, ким сынмин. не простудись, ночи сейчас прохладные, — и отходит на пару шагов назад, за круг света, сливаясь с темнотой и неясными очертаниями людей. внутри сынмина развёрстывается вторая паназия — ещё никто за последнее десятилетие не выбивал его из равновесия настолько, как эта остроглазая хуманизация кота в розовом переднике. он гонит на велосипеде на предельной скорости, спотыкаясь обо все неровности дороги и едва разбирая дорогу до дома, стараясь дышать размеренно и спокойно — и только раз за разом прокручивая в голове весь их вечерний разговор. который словно лежит перед ним паззлом, что он не может собрать, потому что все детали головоломки из разных коробок, и едва они стыкуются друг с другом замками, на них оказывается разная картинка. (когда он открывает ключами входную дверь, то запоздало понимает: это паззл — немножко он сам)⁜ ⁜ ⁜
не по-сентябрьски жаркое солнце придавливает его сверху, едва сынмин выходит из кондиционированного рая офиса на улицу. до ближайшего магазинчика со стандартной жратвой офисного раба не больше пяти минут ходу, но он успевает взмокнуть как мышь в своём пальто, наброшенном по обещанному прогнозу на пять градусов выше нуля. с полки хватает брусничный сок, больше похожий на несладкий разбавленный компот, сэндвич с тунцом, два рисовых пирожка и стоически отказывается от десерта, разглядывая сладости перед кассой. незаметно скипнув перед собой ещё двух человек в очереди, он вываливает набранное из рук на прилавок и сталкивается с кассиром взглядами. цепкие, хитрые кошачьи глаза и едва заметно дрожащие улыбкой уголки губ — сынмин не забыл бы их даже в беспамятстве алкогольной комы. — а ты что тут делаешь? — работаю, — бросает минхо, позволяя себе улыбнуться — но так, чтобы улыбка не коснулась его глаз. сегодня он в зелёной униформе кафешки, взъерошенный и будто растерявший от этого в своей ауре что-то от хищника из бара, которого помнил сынмин. как будто кто-то, как в меме, переключил невидимый тумблер, и вместо спиртового дьявола шейкера перед ним стоит точно такой же человек, как он сам. уставший, заебанный клиентами, начальством и звуками кассовой пищалки для штрих-кодов. — а ты что тут делаешь? — работаю, — эхом отвечает сынмин, хмурясь и всматриваясь — пытаясь понять, где тут подвох. — ты за мной следишь? — для человека, покупающего на обед рисовые пирожки, ты слишком высокого о себе мнения, ким сынмин. — ты имеешь что-то против пирожков? — нет, я имею что-то против тупых вопросов. сэндвич с тунцом? любишь рыбку? — кажется, ты только что сказал что-то против тупых вопросов, хён. минхо расцветает улыбкой, искрясь как брызги фейерверка — как будто словесный пинг-понг с сынмином — поистине хайлайт его рабочей смены. — приятно поговорить с умным человеком. у сынмина есть вопросы к «приятно», но он предпочитает их не озвучивать, смотря в одну точку перед собой, на руки минхо, перекладывающие продукты — потому что очередной разговор-лабиринт, ведущий в никуда, прямо посреди рабочего дня он просто не вынесет. вместо этого он пытается нащупать выход вслепую. — совмещаешь с работой барменом? необычно. — неужели? обойдёшься без пакетика, будем беречь экологию, — невозмутимо парирует минхо. — с тебя двадцать тысяч вон. — картой, — буркает сынмин, оставшийся без внятного ответа. снова. — почему бы не устроиться в бар на полную ставку? кажется, у них была вакансия. — минхо смотрит на него испытующе, и сынмин, спохватываясь, прикладывает карту к пин-паду. — мне кажется, ты не в восторге от стояния за кассой. — каждый выбирает сам, ким сынмин. ты выбрал опенспейс и ежедневное унижение на совещаниях, я выбрал то, что осталось. на секунду сынмину кажется, что у него с языка всё-таки сорвётся глупое «я ничего не понимаю», но он благоразумно удерживается — вместо этого говоря другую глупость. — для человека, у которого есть выбор, ты слишком активно ввязываешься со мной в диалог. — что? — очевидно, я тебя раздражаю. минхо улыбается снова — так ярко и открыто, что сынмину хочется зажмуриться — словно он не должен этого видеть. в этой улыбке нет ничего тёплого, ни отблеска солнечного света от жаркого дня, ничего что могло быть согреть — скорее это свет далёкой звезды, безжалостный и смертельный в своей ослепительной мощи. так улыбаются люди, которые заканчивают давнюю затяжную войну победителями. — о нет, ким сынмин. тех, кто меня раздражает, я предпочитаю не замечать. — не знаю, считать ли мне это за комплимент. — как пожелаешь, — минхо протягивает ему пакет с едой — сынмин растерянно моргает, не понимая, когда только тот успел всё упаковать, ещё и в пакет за который он не платил, но всё равно принимает еду из чужих рук. — у тебя ведь тоже есть выбор. — а можно вы не будете флиртовать во время моего обеденного перерыва? сынмин едва уловимо вздрагивает от звука чужого голоса, будто очнувшись от гипноза — чтобы обернувшись, увидеть за собой в очереди коллегу, и скомкано в полупоклоне поздороваться. его лицо остаётся невозмутимым, пока внутри опасно комкается, как бумажный лист, фундамент его спокойствия. он оборачивается на выходе ещё раз, чтобы посмотреть на минхо, который не дрогнув ни единым мускулом, пробивает чужие покупки, и с каким-то неясным чувством удовлетворения замечает, что у того едва заметно покраснели кончики ушей. это странное чувство победы протаскивает его волоком через оставшийся рабочий день, почти не спотыкаясь о мелкие неприятности — всё, о чём может думать сынмин, когда на него в трубке орёт очередной вип-клиент — это острый взгляд кошачьих глаз, холодная яркая улыбка света далёких звёзд и найденный на дне пакета батончик марса, подкинутый чьими-то ловкими руками. вечером, в стремительно густеющих сумерках, оставшись наедине с самим собой, ветром и морем, сынмин бездумно перебирает струны гитары в случайных аккордах, не сосредотачиваясь на мелодии. его обычно собранный и структурированный разум словно словил опасный мейлвейр, разбрасывающий мысли из единых линий по сторонам, так что они остаются витать в хаосе подброшенных в воздух стикеров. когда над водой нависает луна, он улыбается ей — на ум приходит старая заезженная песня бруно марса, и с негромким «слушай», обращенное то ли к луне, то ли к волнам, опасно подкатывающимся к его убежищу на скалах, по памяти зажимает аккорды — чтобы перекрыть их тихую мелодичность своим голосом. (той ночью ему снится кто-то остроглазый, крадущийся аккуратными точёными ладонями к его шее будто в удушающем жесте, чтобы после с искристым смехом удержать за плечи — но когда сынмин просыпается, он не помнит ни секунды из увиденного)⁜ ⁜ ⁜
встречи с минхо входят в плохую традицию. если бы сынмин не был настолько прагматиком, он бы решил, что все те теории о том, что люди живут в матрице — правда, и минхо только программный код, предназначенный, как агент смит, чтобы выбить его из равновесия. сынмин замечает его за стойкой старбакса где-то в центре мокпо, когда забирает свой гигантский айс американо (с шестью шотами эспрессо, чтобы гарантированно умереть от остановки сердца до того, как его убьют на завтрашней презентации). минхо только пожимает плечами, артикулируя одними губами что-то похожее на «работаю», и сынмин, на секунду задержав на нём взгляд, выходит из кофейни прочь, только на улице вспоминая, что забыл взять трубочку — но конечно же, за ней не возвращаясь. сынмин встречает его на прогулочной пешеходной аллее среди активистов, собирающих донаты на приют для бродячих кошек. он кладёт аккуратно сложенные купюры в ящик для пожертвований, принимает подарочный значок от одного из ребят, рассыпающегося в благодарностях, смотря только на минхо — как тот нежно улыбается, расцепляя руки, скрещенные на груди — так, чтобы сынмин увидел точно такой же значок, приколотый к его толстовке. они сталкиваются в книжном, где-то между полок современной литературы — сынмину приходится схватить минхо за ворот, чтобы тот не устроил из книжного незапланированный домино флешмоб. минхо без слов вкладывает в его ладони книгу, что держал в руках, и скрывается за поворотом. на кассе сынмин читает название на обложке, перевёрнутое от него вверх ногами — это оказываются голодные игры. кассир, симпатичная девочка чуть младше его, приветливо ему улыбается, когда спрашивает: «о, покупаете в подарок для девушки?» и сынмин не находит в себе сил ответить большим, чем простым кивком. сынмин не верит, что минхо вправду следит за ним — слишком уж встречи хаотичные, дурацкие и беспорядочные, как любой их разговор. в его устоявшихся рутинных буднях минхо единственная переменная, которую оказывается невозможно ни рассчитать, ни предугадать — сынмин не удивился, если бы в следующий раз они встретились бы в его офисе на планёрке — одна мысль о минхо, заходящем в костюме-тройке в их конференц-зал отдаёт чем-то вроде паранойи, умноженной на горячечный бред. спустя пару недель этих столкновений он обнаруживает себя в любимом баре, ожидая, что его за стойкой встретит минхо — по всем законам вселенной — и чувствует странное разочарование, когда от стройных рядов бутылок к нему оборачивает хенджин. на нём брендовый фартук бара, никаких розовых лап котят — и бейджик сияет чернёным серебром. — о, мой любимый клиент! тебе как обычно? — угу, — сынмин поджимает губы, в одно движение взбираясь на барный стул, и когда перед ним оказывается стопка, пахнущая клубничной отдушкой за три километра, он не пьёт. — что-то случилось? — хенджин спрашивает почти участливо, облокачиваясь рядом на стойку на локти, опираясь подбородком в раскрытые ладони. сынмин смотрит на него — смотрит на стопку перед собой — и за пару глубоких выдохов решается спросить. — да ничего. просто... слушай, а где минхо? — минхо? — хенджин задумчиво хмурится, и внутри сынмина что-то обрывается. — он подменял тебя недавно. помнишь, когда были выступления? тебя не было. — а, да! я свалился с ангиной. но минхо.. минхо.. хм. у нас не работает никакого минхо. может ты перепутал с юнхо-хёном? — юнхо? — ну да. улыбчивый такой. плечистый. высокий, выше меня — постоянно врезается лбом в дверные косяки. сынмин помнит юнхо по описанию. и этого точно не минхо. — нет, юнхо я запомнил. странно, почему ты не помнишь минхо? он говорил, что вы вроде как. приятели? — приятели? нет, сынминни, ты точно что-то путаешь. — клянусь, этот розовый фартук не перепутаю ни с чем. кошачьи глаза, вечно недовольное лицо? смотрит на тебя так, будто хочет убить? хенджин зависает задумчиво, буквально как хард, силящийся перескочить через битый сектор, пока его лицо не озаряет. — минхо-хён! точно, конечно. мой старый друг, любезно подменил меня. а что, хочешь познакомиться? — минуту назад ты не мог его вспомнить. — пф, о чём ты? как я могу забыть своего самого вредного хёна? — ты буквально сказал, что вы не приятели. — хэй, ты кажется совсем перегрелся на своей дурацкой работе, — хенджин отлипает от стойки и с лёгкой улыбкой хлопает сынмина по плечу. — лучше выпей, так точно станет лучше. соджу ожидаемо не приносит ему ни облегчения, ни забытья — в хенджине было что-то странное, словно он то ли пытался скрыть минхо, то ли правда его забыл — но потом резко вспомнил. как будто упоминание розового фартука триггернуло в его голове что-то важное. как будто минхо правда не существует в реальности, и его призрачное существование оставляет после себя след настолько слабый, что люди, которых он коснулся, забывают об этом почти сразу. странно, что не забыл сынмин. странно, что он вообще об этом думает. дома, пьяно вдыхая дымную гарь из открытого окна, сынмин думает, кто такой минхо — и ни один ответ не складывается в головоломку. он не знает, почему вообще продолжает пытаться размотать этот клубок секретов и вопросов — когда очевидно ему совершенно всё равно, кем является минхо. кто он на самом деле. какой он там, внутри, за колючей проволкой своего невозмутимого лица — и тихо смеётся, когда думает, что люди, возможно, пытаются сделать то же самое с ним. истина только в том, что за его забором нет ничего особенного — только структурированный склад того, что когда-то было сущностью его сердца, а теперь выброшено за ненадобностью. аккуратная и безжизненная инсталляция комнаты в икее, наводнённая вещами и деталями, которые никому не принадлежат. только так, погружаясь в сладкое забытьё соджу, сынмин может отдать себе отчёт, зачем ему минхо — но оставаясь в абсолютном неведении, зачем минхо понадобился кто-то вроде него.⁜ ⁜ ⁜
сынмин не знает, зачем это делает — но всё равно методично проходится по всем местам, где пересекался с работающим минхо. и каждый раз происходило нечто странное — люди отказывались напрочь вспоминать человека, который ещё пару дней назад стоял у них на кассе, но после пары наводящих вопросов резко расцветали в неестественной эйфорийной радости, откапывая в глубинах памяти брата-свата-лучшего друга, который забегал на пару смен подработать. особенно странный интерактив сынмин словил в старбаксе, из которого недавно выскочил без трубочки, потому что минхо не вспомнил никто из персонала, но вспомнил их начальник, улыбаясь сынмину так, словно он их самый любимый клиент. всё его рациональное и мудрое говорит оставить эту загадку без решения — всё-таки некоторые тайны вселенной не предназначены быть раскрытыми — но что-то в минхо, и в том, как он влияет на людей — как появляется и исчезает, стирая себя из чужой памяти, не давало ему покоя. сынмин выбирает логику — и проигрывает. в минхо не было ничего, что было бы подвластно её законам, и в попытке докопаться до истины, он строит теории одну безумнее другой, проваливаясь между рабочей рутиной в задумчивое забытьё, пропуская кофе-брейк и едва успевая на очередное совещание. почему-то, когда он выходит из офиса и прямо перед собой видит минхо, то почти не удивляется. возможно, это вписывается в какую-то из его многочисленных попыток коннект зе дотс, включающую в себя способность телепортации — возможно, хаотичность минхо наконец срезонировала с его внутренним кристализированным порядком, выдав вместо звука что-то совершенно дьявольское. что-то, похожее на улыбку, что сочится с чужих губ, как яд, когда минхо откидывает капюшон и внимательно смотрит на него из-под чёрной рваной чёлки. сынмин не находит в себе энтузиазма, чтобы на эту улыбку ответить — только смотрит с той же цепкостью в ответ, преодолевая несколько десятков метров, разделяющих их, сквозь спешащую домой офисную толпу. иронично — они смотрятся кадром кульминации из какой-нибудь дорамы, только сынмин протагонистом себя не считает, а для антагониста минхо не набирает пула зрительских симпатий. сынмин останавливается ровно перед ним, пряча руки в карманах пиджака, ровным выражением лица не выдавая из себя ни капли инсайда. — ведёшь расследование, ким сынмин? — вместо приветствия спрашивает минхо, лукаво клоня голову вбок в привычном жесте. под его пытливым взглядом сынмин чувствует себя экспонатом — препарируемым под микроскопом тараканом. — расследование? — отзывается он эхом вместо ответа. — ты искал меня, я знаю. и вот он я, — минхо разводит руками в карикатурном жесте мультяшного злодея. — лови меня в сеть, сыщик. сынмин не ловит — и минхо опускает руки с едва заметным разочарованием. — так что тебе нужно? — кто ты, минхо? — неожиданно выпаливает сынмин, хмуро уставившись в глаза напротив. вопрос не смущает их, наоборот — на самом дне тлеют пеплом озорные огни. так, будто для минхо это очередная игра. (возможно, так и есть) — в первую очередь, хён для тебя, — сладко тянет он, и сынмин жмурится, чтобы не дрогнуть на опасной грани раздражения. он не даст над собой такой власти. что бесит особенно сильно — его не покидает ощущение, что минхо прекрасно понимает коннотацию вопроса, но предпочитает увильнуть от ответа, подёргивая невидимый поводок. удерживая сынмина на месте. — прости, хён, — с нажимом на последнем отвечает сынмин на выдохе, так тихо, что думает что его не услышат за шумом вечерней улицы, но минхо только улыбается шире. — так кто ты? — о, я многое, — минхо поднимает к подбородку ладонь в задумчивом жесте, как хуманизация эмоджи. — я надвигающийся шторм. я разрушитель миров, я — — если это отсылка к доктору кто, я задушу тебя голыми руками. — вау. секси. я заинтересован, — минхо придвигается невозможно ближе, в опасное для комфорта расстояние, и сынмин задерживает дыхание. — но что ты хочешь узнать, ким сынмин? — почему ты зовёшь меня полным именем? — и это всё? — минхо с притворным разочарованием тыкает указательным пальцем ему в грудь, аккурат над разрезом пиджака. — мне просто нравится, как оно звучит. — ага. класс. — и столько беготни только ради этого? я было подумал, что я тебе нравлюсь. — тебе показалось, — тихо отвечает сынмин, с трудом контролируя кипящую в нём злость. какое-то тупое бессознательное в нём буквально воет от восторга, что эту ярость он всё ещё способен испытывать — что кто-то может расшатать его безразличие до такого маятника, что со следующим махом его собьёт насмерть. — и кстати, мне пора идти. с последним, без предупреждения, он разрывает зрительный контакт, отходя на шаг назад, выталкивая минхо из своей зоны комфорта, и не оборачиваясь на него, проходит мимо — бесполезно сжимая руки в карманах до ноющих суставов, не зная, чего ему хочется больше — выпить или ёбнуть пустой бутылкой от соджу минхо по голове. возможно, и то, и другое. — ким сынмин! он оборачивается — минхо окликает его, быстро нагоняя торопливым шагом спешащего по делам аджосси. — ты выиграл. объявляю перемирие. как проигравшая сторона, скидываюсь на пиво в качестве репарации. идёт? сынмин не знает, что именно он выиграл — если войны и не было вовсе, но пивная контрибуция звучит так заманчиво, что сопротивляться ей он не в силах. следуя за минхо по сумеречным улицам, всегда на полшага позади, он с удивлением обнаруживает, что далеко не бесплатное пиво ведёт его следом за чужой спиной — но гравитация минхо, удерживающая его на своей орбите, словно игривая чёрная дыра, не отпускающая прочь, но и не дающая провалиться за линию горизонта событий. по ощущениям, гравитационный коллапс выглядит как-то так — бог весть какая забегаловка на стыке цивилизованного мира и промзоны, от которой знакомо пахнет гарью. немного иной, но всё так же горчащей на языке. остаток вечера смывает в блюр — сумеречные часы, обмененные с уединения с морем на компанию минхо, оказываются равноценно умиротворёнными. минхо, цедящий своё светлое нефильтрованное из высокого бокала, оказывается вменяемым собеседником, едва сходит с рельс игры в остроумие. сынмин узнаёт о нём многое — и почти ничего из того, что могло бы помочь разгадать ему тайну личности минхо и его странных рабочих смен. зато он становится хранителей вороха мелких, ничего не значащих тайн — если можно считать за тайну то, что минхо может сложить кубик рубика за десять секунд. в обычное время минхо на позиции наблюдающего, сейчас же наоборот — сынмин больше смотрит, чем говорит, впитывая чужую энергетику, как впитывает вечерами в себя солёный ветер на берегу. наверное, худшее из этого — осознание, что минхо ему действительно нравится. это осознание не новое — это что-то, что дремало в нём спящим драконом с их самой первой встречи, и что сынмин, как и многое другое, успешно игнорировал, подменяя раздражением и пытливым любопытством, и что открывается в нём, как непреложная истина, под давлением алкоголя, усталости и живого, цветущего минхо прямо перед ним, зубасто смеющимся над своей же шуткой и задумчиво зависающего сразу после, с полураскрытыми губами, будто в удивлении — как те видосы с cat.exe has stopped working. сынмин не просто смотрит — он пялится, как последний идиот, отпечатывая под веками минхо такого — безоружного и живого. настоящего, дышащего, со спрятанными за спину ножами; такого минхо, с которым не приходится выигрывать словесные войны, чтобы просто разговаривать — минхо замечает, что он таращится, и тянется через стол, чтобы бупнуть в нос. сынмин моргает пару раз, словно выныривает из комы. — всё нормально? — конечно, — кивает сынмин, и минхо садится обратно, откидываясь на спинку стула, улыбаясь почти нежно — как будто знает, почему сынмин завис в статичное — и почему-то немного грустно. эта неуловимая печаль, невесомая, как отпечаток на песке, крадётся по очертаниям его губ, дрожа в уголках — сынмин в попытке смыть её улыбается сам. это срабатывает только на половину — минхо, отпивая из бокала, улыбается широко и ярко, будто печали той не было вовсе — но сынмин замечает, как она просто прячется на дне чужих глаз. и предпочитает не спрашивать. в недолгой паузе, где слышно только звяканье посуды с кухни да его размеренное хриплое дыхание, сынмин растворяется — и отпускает себя. отпускает последние защитные барьеры, за которые он так отчаянно цеплялся, смотрит на минхо — будто говоря ему без слов: смотри. я беззащитен. если ты собирался вонзить в меня нож — то сейчас самое время — но тот только жмурится от особенно острого кусочка кимчи, которым закусывает пиво, и продолжает говорить. и сынмин продолжает слушать.⁜ ⁜ ⁜
после того, как минхо почти провожает его до дома, и лучится своей самой тёплой улыбкой на прощание, сынмин ожидает если не временного затишья, то хотя бы хрупкого перемирия. на отдых от самого минхо рассчитывать не приходится. обладая удивительной способностью появляться везде, где следует сынмин, он ожидаемо сидит на его любимом барном стуле, не понимая вопросительно поднятой брови с беззвучным предложением подвинуться, и только отворачивается к протирающему стойку тряпкой хенджину. — мохито для этого господина, — безэмоционально бросает он и пытливо смотрит на сынмина. так, будто он под его взглядом должен сделать сальто мортале. хенджин только радостно кивает и отворачивается к ряду бутылок за его спиной. — какими судьбами, ким сынмин? — то же самое могу спросить у тебя. — я просто хорошо проводил вечер, пока ты не пришёл. этот минхо, звучащий слишком озлобленно даже для привычного себя, для сынмина в новинку. в нём нет той тонкой нотки сарказма, балансирующего на грани между шуткой и прямым оскорблением; есть только неприкрытое раздражение — такое, какое сынмин привык закапывать глубоко в себе. копаться в минхо он тем более не собирается. — знаешь, обидно звучит. и с чего вдруг мохито? я обычно его не пью. — наитие, — коротко бросает минхо, и отворачивается. сынмину, конечно, плевать, но всё равно немного обидно. как будто после той встречи между ними должно было что-то измениться — и явно не в знак минус. как будто тем вечером минхо разгадал какую-то загадку в сынмине и вместе с правильным ответом потерял к нему всякий интерес. — ты явно не в духе, — осторожно говорит сынмин, нащупывая берега вслепую. с минхо никогда нельзя быть уверенным наверняка. — да? не заметил. или ты ждёшь к себе какого-то особенного отношения? — мохито, — вклинивается в разговор хенджин, пододвигая к нему высокий стакан, набитый льдом, лимоном и мятой. сынмин сомневается, что после этого там остался хотя бы миллилитр алкоголя. сынмин негромко благодарит его и замолкает. присутствие рядом минхо давлеет над ним чужой враждебной гравитацией, будто придавливая вниз. это ощущение запускает в нём землетрясением знакомую волну раздражения — сынмину пора бы к ней привыкнуть. — не то чтобы жду, хён, — издевательски давит на последнее интонацией сынмин, не оборачиваясь и разговаривая куда-то в бок стоящего перед ним бокала. — просто наш последний разговор на это немного намекал. и происходит странное — минхо оживает из статичного положения, разворачиваясь к сынмину всем корпусом, и его красивое спокойное лицо искажается злостью. как будто сынмин сказал что-то страшное. — неужели? ты думаешь, что ты уникальный, ким сынмин. особенная снежинка. хочешь секрет? ты не создан из пыли звёзд. ты такая же плоть и кость, как все остальные. самый обычный. — но не ты, да? минхо вместо ответа лишь улыбается первый раз за весь разговор, и сынмин дёргает изнутри неясной волной ярости, как рвёт невидимую пружину — она сама запускает движение руки против его сознательной воли, выплёскивая содержимое стакана минхо на лицо. лимон из коктейля смешно падает ему за шиворот, но сынмина на середине дурацкого истеричного смеха застигает другое — минхо. точнее, кто-то другой вместо него. по-змеиному переливчатая чешуя вместо кожи, скрадывающая острыми линиями узнаваемое лицо — капли воды стекают по ней, едва задевая. ровно над воротом, где вода ещё не коснулась кожи, она всё ещё по-человечески обычная, сменяющаяся в чешую где только капли касаются её — ужасное, но завораживающее зрелище, безумный аналог роняемым на ютубе доминошкам, что-то среднее между отвратительным и компьютерной графикой трансформации мистик. сынмин смотрит, не моргая, приоткрыв рот в немом восклике — обнаруживая, что не способен издать ни звука. когда минхо открывает глаза, в них нет ни зрачков, ни роговицы — только льющийся из-под век золотой, мерцающе-яркий, как причудливый неоновый отблеск. сынмин не может оторвать от него взгляда, смотря заворожённо, как смотрят полёвки на змею — как мотыльки летят на огонь. только вместо пламени причудливый золотой, в отсвете которого чешуя искрится зеленоватым. он тянет ладонь неосознанно, будто хочет дотронуться, чтобы поверить, что это происходит на самом деле — но минхо неуловимо отодвигается в тень, избегая касания, и одним резким движением набрасывает на голову капюшон — чтобы через секунду стремительно выбежать прочь. сынмин не следует за ним. честно говоря, ему сейчас нужно выпить. и много. для приветливо улыбающегося хенджина будто ничего не произошло — он пододвигает к сынмину бутылку почти заботливо, как мать приносящая горячий чай заболевшему сыну. — ты видел? — хриплым голосом спрашивает сынмин, обнимая ладонью бутылку, и прижимая её к себе. — кого? — минхо. он — не знаю как объяснить. он — — какого минхо? — хенджин хмурит брови к переносице, и сынмин даже не пытается ему напомнить. возможно, кроме золотых глаз и чешуйчатой кожи это тоже одна из способностей минхо — стирать себя из памяти. только почему-то не стёр себя из памяти сынмина — а жаль. он бы сказал за это спасибо. из-за густого сладкого запаха шоколада с ближайшей фабрики ему кажется, что он тонет в чане с карамелью, и от того долго не может уснуть, несмотря на убаюкивающую тяжесть алкоголя. в коротком горячечном получасовом сне, когда ему всё-таки удаётся отрубиться, ему снится золотой цвет и солёный ветер — запах настолько реальный и отчётливый, что едва проснувшись и почувствовав вновь тошнотворную сладость, сынмин едва не бросается ехать к морю посреди ночи. золотые глаза не вытесняются из памяти ни следующим похмельным утром, ни рабочими буднями. он с трудом может вспомнить ту часть, где кожа минхо сворачивается чешуёй, но свет из-под чужих век раз за разом предстаёт в его памяти живым фантомом. очевидно — минхо не человек. отчасти это объясняет половину странностей, связанных с ним. даже объясняет его надменность в их последнем разговоре — но не прощает.⁜ ⁜ ⁜
однажды сынмин подумал — как будет странно и крипово, если среди всех мест на земле он встретит минхо на работе. тогда это показалось ему кошмарным бредом, поэтому, когда он видит минхо — приодетого в наглаженный костюм с галстуком — прямо посреди ожесточённой дискуссии с клиентом в переговорке, ему кажется, что он спит. его следующая мысль — задушить минхо галстуком. а потом задушить себя. клиент, деловито перебирая листы контракта перед ним, если и заметил, что в переговорке их теперь трое, то не подал вида — и сынмин тоже не оборачивается. возможно, если не смотреть на дьявола, он просто уйдёт. растворится в атмосфере или исчезнет, ему без разницы. свои дрожащие руки сынмин прячет под столом. в этой переговорке он заперт уже почти два часа, наматывая круги одного и того же разговора — пытаясь объяснить, что его оппонент не прав и никакой компенсации он не выиграет, получая в ответ ничего, кроме крика и обвинения в собственной тупости. к моменту появления минхо он настолько отчаялся выбраться отсюда живым, что в принципе не удивлён, что провалился вместе с переговоркой куда-то в ад. — ещё раз говорю! извините, мистер ким, если вы настолько тупой, чтобы понять с первого раза, но — — он беспокоит тебя, мой король? — перебивает его минхо, звуча негромким голосом у самого уха — его присутствие у своего плеча сынмин ощущает почти телепатически, вместо ответа только сжимая губы в нечитаемой гримасе злости. клиент, видимо, только сейчас замечает минхо, когда тот наконец говорит, и, широко раскрыв глаза, пялится на него. — а вы, простите, кто? — начальник коммерческого подразделения. ли минхо, — сынмин оборачивается на протянутую руку — видя как тот даже не привстаёт с кресла, в котором с комфортом развалился, чтобы пожать чужую руку, и ждёт, когда клиент дотянется до него сам. и это срабатывает. мелкая крыса, почуяв перед собой начальственную кровь, подхватывается с места, торопливо кланяясь и пожимая руку. минхо широко улыбается, но из глаз не уходит хищная искорка — и сынмин зачем-то инстинктивно хватает его за предплечье в немом предостережении. что бы ты ни хотел сделать — не смей. минхо только отворачивается. — как здорово, что вы зашли! я как раз пытался объяснить вашему сотруднику... — что он тупой? — усмехается минхо, и клиент заметно сдувается от его прямоты, пряча глаза, когда сынмин смотрит прямо на него. — не стесняйтесь. я слышал. — я не это имел в виду, я... возможно, резко высказался... минхо не отвечает, только поудобнее устраивается в кресле, задумчиво смотря на него — и оборачиваясь на сынмина, когда чувствует на себе чужой взгляд. сынмину он улыбается мягко, едва приподнимая уголки губ — эта щемящая неизвестная нежность, скрытая под острой хищностью его привычного лица, ударяет сынмина под лёгкими, заставляя сделать шумный, отчаянный вдох. он чувствует себя застигнутым врасплох, как тогда, когда минхо поймал его, что он смотрит и вглядывается — только сейчас минхо не говорит ничего, с одним последним взглядом и поджатыми губами возвращаясь к клиенту. смотря на него прямо, словно гипнотизируя — и заставляя посмотреть на него. — ваша проблема решена, — минхо говорит размеренно и ровно, и сынмин готов поклясться, что видит отблеск золотого в глазах минхо на долю секунды. — вы не правы. вы понимаете, что зря оспариваете решение компании. вам становится жаль за своё поведение и вы извиняетесь перед ким сынмином. потом выходите отсюда, покупаете себе латте с двойным сиропом и забываете, что у вас когда-либо были претензии по этому контракту. всё понятно? клиент кивает обескураженно, резко встаёт, кланяется сынмину, собирая попутно разбросанные им по столу бумажки. — извините. извините пожалуйста, мне очень жаль, ким-ши. извините — — достаточно, — минхо взмахивает рукой, и тот замирает. — можешь идти. с ещё одним поклоном и сдавленным «спасибо», клиент пулей выбегает из переговорки. сынмин не рискует пошевелиться. в тишине он слышит только своё дыхание и тихий рокот кондиционера под потолком — он бы не удивился, если бы минхо не дышал вовсе, или исчез так же неожиданно, как появился, и потому его тихий голос почти пугает его. — извини. сынмин вздрагивает, оборачиваясь — минхо задумчиво трёт переносицу, сутулясь, будто пытаясь свернуться в клубок. он не отвечает ничего, и минхо, поднимая на него взгляд, смотря прямо, не мигая — тёмными роговицами, почти сливающимися со зрачками, в которых нет ни микрона золотого света, продолжает, — я наговорил лишнего, сынмин. и мне жаль. простое «сынмин» без привычной приставки фамилии звучит на его губах чуждо и незнакомо — с мягкостью, которой не ожидаешь получить, и от того она застаёт тебя врасплох. сынмин не успевает ответить, когда его внимание с спокойного и усталого лица минхо переключает на себя открывающаяся дверь, в которую заглядывает его начальник с двумя поднятыми пальцами вверх. — представляешь, наш скандалист ушёл! забрал претензию и ушёл! как ты это сделал? — магия, — мрачно отвечает сынмин, не дрогнув лицом, и косится на минхо — тот ехидно ухмыляется, разводя руками. — эта магия стоит тебе прибавки к премии, я клянусь. ты волшебник. а теперь дуй на ланч, не сиди тут один. тому, что минхо не видят, пока он сам этого не захочет, сынмин уже не удивляется — только вымучивает из себя доброжелательную улыбку и кивок, дожидаясь, пока дверь закроется. — и что это было? — он надоедал тебе, — спокойно отвечает минхо, с интересом разглядывая собственные пальцы, прежде чем внимательным взглядом воткнётся в сынмина. — и я сделал так, чтобы он больше этого не делал. — мне не нужна твоя помощь. — конечно, ким сынмин. — что ты тут делаешь? — разве ты не слышал? я пришёл извиниться, — минхо ввинчивается в своё знакомое саркастичное альтер-эго. таким видеть его привычнее, но не сказать, что сынмин не скучает по минхо другому — задумчивому, почти стеснительному и тихому, одаривающему его молчаливым нежным взглядом без всяких слов. — я слышал это. лучшим извинением будет то, что ты оставишь меня в покое. минхо выглядит почти оскорблённым — разве что не хватается притворно за сердце, непонимающе хмуря брови, разглядывая в сынмине что-то, что он сам не знает, что в нём должно быть. сожаление? грусть? разочарование? ничего из этого он не выдаёт на показ, оставаясь недвижимо статичным в своём спокойствии, обхватывая ладонями подлокотники кресла и разворачиваясь к минхо всем телом. — кто ты? — повторяет он свой старый вопрос, и улыбка минхо гаснет на его губах. — я не могу тебе сказать, — медленно проговаривает он, и сынмин следит внимательно — мелькнёт ли в тёмных глазах золотой. и когда он не появляется, сынмин аккуратно обмакивает пальцы в стоящем перед ним пластиковом стаканчике с водой, и минхо, уже зная, что он собирается сделать, не останавливает его, когда сынмин медленно касается чужой щеки, растирая по скулам воду — наблюдая как она под его пальцами начинает превращаться в чешую, медленно перекладываясь крошечными доминошками от малейшего касания жидкости. каплю, стекающую к уголку рта, минхо слизывает языком — и в его глазах расцветает что-то звериное. сынмин медленно убирает руку. — кто ты? — вопрос звучит эхом с его губ, и минхо в этот раз не отвечает ничего, только трёт механически щёку, будто она горит — то ли от воды, то ли от чужого касания, и едва стирает воду, кожа вновь становится по-человечески обычной. он не отвечает ничего, ни когда сынмин встаёт со своего места, накидывая на руку пиджак со спинки кресла, ни когда он замирает у двери, зажав в ладони ручку, окидывая минхо последним прощальным взглядом — ни когда он выходит прочь, не сказав ни слова. минхо найдёт выход, он уверен. точно так же, как и зашёл. со способностью внушить кому угодно что угодно, он удивлён, что тот ещё не попытался сплавить мозги сынмина так, как ему будет удобно — точно так же, как очевидно, он делал со всеми людьми, что попадались ему на пути, оставляя после себя едва заметный след в чужой памяти, настолько зыбкий, что его нельзя было нащупать сразу — оставляя людей спрашивать себя самих и сынмина — кто такой ли минхо? если это вообще его настоящее имя. сынмин чувствует себя слишком уставшим и разбитым, чтобы ехать вечером к морю — и потому, едва дожив до конца рабочего дня и продравшись через дорогу до дома, без сил падает на диван перед нетфликсом, где только знакомый запах фабричной гари даёт понять, что он не спит, и находится в реальности. и всё, что произошло — тоже реально. и золотой в глазах минхо — реален; как реальна его сверхъестесственная природа, как реален его тёплый взгляд и тепло кожи под пальцами сынмина. как реально то, что его привязанность не ослабела и не потускнела — и только дремлет измученным зверем где-то внутри, тревожно вскидывающим голову каждый раз, когда он вспоминает золотой свет в чужих глазах.⁜ ⁜ ⁜
очередной вечер сынмин коротает на пляже, хотя погода к нему совсем не милосердна, и от острого ветра закладывает в ушах. он кутается в ветровку, наброшенную поверх его любимого лавандового свитера, натянутого на мерзнущие костяшки пальцев, и задумчиво перебирает струны. когда ему вновь — совсем как раньше — кажется, что на него кто-то смотрит, он перестаёт играть, замирая, и оглядывается — и хоть в волнах не видно ничего, он наугад, по наитию, бросает наперерез порыву ветра: — я знаю, что ты здесь. и оказывается прав выстрелом вслепую — потому что из-за ближайшей скалы, с громким плеском, выныривают знакомые золотые глаза. минхо. в своей дикой потусторонней фазе он выглядит почти неузнаваемо — чешуя скрадывает плечи, наполовину показывающиеся из воды, стирает черты лица в звериные и чужие, и только золотистый свет из-под блеклых полупрозрачных век такой, каким сынмин его помнит. прекрасный, холодный и неземной, как свет звёзд. минхо бьёт хвостом по воде — гигантским, острым, совсем непохожим на те изящные русалочьи хвосты, что рисуют в фэнтези и больше походящим на акулий плавник — и подплывает ближе. — привет, — его голос, обычно мягкий и вкрадчивый, будто пропустили через фильтры реверберации и эхо — он узнаваемый и незнакомый одновременно. — привет, — сынмин аккуратно опускает гитару, переворачивая, зажимая гриф двумя руками, словно ему нужна сейчас опора. — это твой ответ? — ответ? — на то, кто ты. — и да, и нет, — отвечает минхо, с ещё одним сильным движением хвоста выбрасывая себя из воды на ближайший камень. в закатном солнечном свете, медленно поедаемым сумерками, чешуя на его теле поблёскивает дуохромным серебром. когда он улыбается, обнажая ряд стройных крошечных острых клыков, сынмин вздрагивает. — не бойся, не укушу. — не знал, что русалочки умеют кусаться. — хорошо, что я не русалочка. — это особенно заметно по твоему хвосту, — беззлобно парирует сынмин, смотря, как под волной шевелится гигантский плавник. — ах, ким сынмин, — смех минхо гулко вибрирует где-то в горле, когда он, усаживаясь поудобнее, бьёт хвостом по воде, запуская в воздух тучу мелких брызг в сторону сынмина, едва успевающего повернуться к ним спиной. — эй! не по гитаре же! — прости. — и давно ты здесь? — это слишком общий вопрос. уточняй, — минхо лукаво скалится, подставляя лицо ветру — высыхая, вода на его лице обнажает человеческие черты, словно чешуя с него слазит кусками — это выглядит немного странно, но больше пугающе. как будто его звериная часть отпускает часть человеческую на волю. он подмигивает тёмно-карим глазом сынмину и продолжает, — в мокпо я пару месяцев. наверное, с начала лета. приплыл с тёплым течением и остался. — а следишь за мной? — я наблюдал за тобой ещё задолго, до того, как познакомился лично, ким сынмин, — минхо смеётся, и его смех больше похож на человеческий. — да и познакомился я с тобой только потому, что слушал тебя возле этих скал летними вечерами. — слушал? — эхом отвечает сынмин, удивлённо приоткрывая рот, сдавая свою неприступную оборону невозмутимости — он отчётливо помнит ощущение, что за ним кто-то наблюдает, но всегда списывал это на странное ощущение, порождаемое морем у его ног. — да, — минхо кивает, и кончики его ушей становятся едва алыми — предательский отголосок его человеческой внешности. — я перебрался сюда, когда на соседнем пляже открыли лодочный сезон, и он резко перестал быть пустынным даже по вечерам. не переношу мазут и вонь бензина. и знаешь, это было лучшим решением, — он улыбается тепло и немного грустно. — вечера, когда ты приходил играть и петь мне, были лучшими за много лет. — я приходил играть морю, — смущённо выдавливает из себя сынмин, пытающийся сжаться под чужим пытливым взглядом. — есть ли разница? сынмин только мотает головой. минхо взъерошивает волосы когтистой лапой, облачённой в чешую, будто в причудливую латную перчатку, и оглядывается на закат, где солнце почти полностью погрузилось в воду. — скоро станет совсем холодно. — боишься замёрзнуть? — я не чувствую холода, — минхо игриво дёргает голым плечом, с которого почти слезла чешуя, и сынмин чувствует, как жар ползёт по шее, несмотря на то, что он дрожит на ветру. — а вот ты — да. — значит, русалочки обитают даже в ледяных водах арктики? — там нечего есть, — фыркает минхо, и недовольно плёскает хвостом по водной глади. — и я не русалочка. — так кто ты? — долгая история. хочешь её услышать? собирай монатки, и езжай на пятьсот метров южнее по дороге, там подберёшь меня. — откуда ты знаешь, что я сюда приехал? — с ударением на последнем только и спрашивает сынмин, поднимаясь на некрепкие ноги — от долгой неудобной позы под коленями отдаёт болью. — ким сынмин. хватит задавать глупые вопросы. — ладно, только один. почему туда? — где-то же я храню свои вещи, глупый, — минхо скалится ему напоследок, и в одно движение падает в воду, тут же выныривая — его золотой свет глаз отражается от воды, как солнечный отблеск. — подберёшь меня. догоняй! с сильным ударом хвоста он уходит глубже, так, что в сумеречном свете под толщей воды его почти не видно, только едва угадываются искусственные волны от движения плавников. и сынмин следует за ним — закинув гитару за плечи, торопливо крутя педали, несясь вперёд, боковым зрением выхватывая побережье по его правое плечо — резко останавливаясь, когда замечает одинокую фигуру в синеве сумерек, торопливо натягивающую на узкую талию толстовку больше его на несколько размеров. минхо оглядывается на него, будто почуяв, и взмахивает рукой в воздухе — чтобы сынмин ответил тем же. — когда ты успел высохнуть? — что? — минхо смотрит на него непонимающе, когда отбирает чехол с гитарой, набрасывая на собственные плечи, и примеривается к багажному сидению. — я ехал очень быстро, но ты успел меня обогнать и обсохнуть достаточно, чтобы превратиться. — ким сынмин, — выдыхает минхо ему прямо в ухо, запуская цепь мурашек под свитером, — я не могу понять, этот вопрос к тому, что ты хотел увидеть меня рыбкой на песке, или обнажённым на скалах. — ни то, ни другое, — выдыхает сынмин, второй раз за вечер сгорая от смущения — и от того, с какой лёгкостью минхо удаётся вывести его равномерно качающийся маятник из равновесия. от того, в какой хаос обращаются его внутренности — за любое знание полагается плата, — минхо пытается пристроить подборок на чужом плече, но, проигрывая в высоте, прижимается к нему щекой. — я принимаю взятки зелёным чаем. они гонят сквозь раннюю ночь, с нависающей над их спинами диском луны, выхватывающим неестественным белым всё, чего касается её свет. холмы над побережьем, тронутые её молочным сиянием выглядят искусственными, вырезанными из гравюры — как что-то фантастическое, хотя единственное фантастическое, с чем знаком сынмин, едет прямо за его спиной, обнимая поперёк талии, совсем не дыша — но тепло прижимаясь к нему на поворотах. это не озвучивалось — минхо только сказал подобрать его чуть южнее по пляжу — и в теории сынмин мог увезти его куда угодно — хоть в круглосуточный макдональдс, хоть в ночной парк, но всё равно везёт к себе домой. минхо по-хозяйски скидывает кроссовки у входа и не оборачивается, когда сынмин с тихим вздохом ставит их аккуратно параллельно друг другу, оглядываясь по сторонам. — чистенько тут у тебя. — это комплимент? — скорее удивление. как будто ты всегда готов к приходу гостей, — минхо дёргает верёвочки от капюшона толстовки, и тот превращает его в смешной фильтр из инстаграма — сынмин едва сдерживает неуместный всхлип смеха. — ты мой первый гость за несколько лет. — почётно, — хмыкает минхо, и уходит в кухню. — мыть руки не предлагаю, — сынмин идёт следом, шлёпая босыми ногами по ламинату. — ну почему, мне не жалко. только не уверен, что когтями будет удобно держать чашку. сынмин представляет это так отчётливо — домашнего минхо, в безразмерных штанах и такой же огромной худи, деловито пьющего чай перед телевизором, оттопырив мешающийся коготок, что прыскает смехом, маскируя его под кашель под чужим непонимающим взглядом. — будешь что-то есть? — только чай. ваша еда... никак не привыкну к ней. — «ваша»? а что — твоя? — тссс, ким сынмин, — шикает на него минхо, прикладывая палец к губам. — сначала чай, потом все вопросы. сынмин заваривает ему любимый зелёный порох, целый чайник, чтобы наверняка хватило; ограничиваясь крошечной чашкой кофе, куда в предчувствии, что ему понадобится кофеин, попытался впихнуть полбанки арабики. минхо по-звериному принюхивается к кофе и морщит нос. — не нравится запах? — говорят, от кофеина такие, как я, умирают. пока не хочу проверять на практике, — улыбается он одними губами и уходит в гостиную. едва он выходит, сынмин прислоняется лбом к холодной поверхности кухонного шкафчика, беззвучно выдыхая и жмурясь — всё это выглядит как огромная ошибка. минхо выглядит как тот хищник, после которого труп сынмина даже не опознают — потому что опознавать будет нечего. но с другой стороны — в его бесконечной вязкой рутине одинаковых бессмысленных будней минхо едва ли ни единственное живое, что в них было — куда живее его самого, съеденного усталостью и сбитым режимом. и ради этого стоило рискнуть. минхо пьёт горячий, как лава, чай, даже не морщась. сынмин смотрит на него упор, сидя на другом конце стола, в карикатурной зарисовке чаепития двух антагонистов перед финальной дракой — минхо только ведёт бровью, чувствуя на себе чужой взгляд, и отставляет чашку. — ну. давай, ким сынмин. что ты хочешь узнать? — почему у тебя острые зубы? — я удивлён. думал, ты спросишь снова, кто я, — минхо улыбается, поудобнее устраиваясь на стуле. — очевидно, что ты не ответишь на этот вопрос. — я обещал, что отвечу на все, разве нет? — я упустил эту часть договорённости, — сынмин зеркалит чужую позу, откидываясь на спинку стула. — так кто ты? — это уже два вопроса, — минхо клонит голову к плечу, внимательно смотря на сынмина, будто не находится на импровизированном допросе, а всё, зачем он сюда пришёл — это цепляться взглядом за сынмина. — но они связаны. зубы нужны мне, чтобы кусать. — человеческие так-то тоже, — — ваши не умеют так же. мои могут прокусить кожу до артерии, — он улыбается шире, пробуя свой человеческий клык подушечкой пальца. — этой бутафорией только сэндвичи жевать. — ты вампир? вампир-русалка? — сынмин, озвучивая это вслух чувствует себя то ли идиотом, то ли беллой из сумерек, то ли всем сразу, но минхо только одобрительно кивает. — немного того, немного того. я не тот вампир, которого привыкли видеть люди в своих фантазиях, но кровь нужна нам, чтобы существовать. — и ты.. вроде.. убиваешь людей и всё такое? — ой, фу, — минхо морщится, как будто сынмин под нос сунул ему просроченного осьминога. — нет, конечно. я что, варвар какой-то. тем более... это довольно тонкая материя, но когда кусаешь кого-то намертво, то от стресса и страха кровь горчит. это хоть и мощная, но слишком мерзкая микстура, чтобы она мне нравилась. — говоришь как тот, кто это пробовал. — мне рассказывали. но, как и с кофе, я предпочитаю оставаться послушным теоретиком. — а как ты... кусаешь людей? вне воды? — мне не нужна вода, чтобы обращаться. — но ты превратился, когда я окатил тебя мохито в баре. — ты застал меня врасплох. меня и наш защитный механизм. когда мы касаемся воды, наша истинная форма рефлективно выходит наружу. — то есть то, как ты выглядишь сейчас — только иллюзия? это чьё-то чужое лицо? — нет, ким сынмин. это тоже я, — минхо говорит медленно и обстоятельно, будто объясняет сложный пример нерадивому ребёнку. — ты пытаешься всё свести к одно знаменателю, но жизнь куда комплекснее и сложнее. ты — не только офисная работа и любовь к акустике. как и я — не только острые зубы и русалочий хвост. — ты так говоришь, будто знаешь меня, — огрызается сынмин, но минхо только качает головой. — и да, и нет. — только не говори, что в череде твоих многочисленных рыбных талантов есть телепатия. — за рыбных обидно, — минхо жестом словно бьёт сынмина по носу — только их разделяет добрый метр стола. — я просто достаточно старый, чтобы научиться читать ваш вид. — и сколько тебе? тысяча лет? — не настолько старый. — а насколько? — о, оставь бедному вампиру его секреты. — ты только что сказал, что ты что-то среднее между. — я знаю. но тебе так будет проще понять. повисает тишина — в ней отчётливо слышно, как топает по полу сосед сверху и пищит пешеходным сигналом светофор под окнами. успокаивающие звуки ночи с лёгким привкусом привычной гари. минхо принюхивается и морщится. — неудивительно, что ты ездишь к морю. если бы я каждый день такое нюхал, я бы тоже стал тобой. — это комплимент или оскорбление? — решай сам, — минхо разводит руками с едкой ухмылкой, и сынмина давит резким желанием эту ухмылку стереть. — я знаю, что ты хотел спросить ещё кое-что. и он прав. этот вопрос вертится у сынмина на языке с того момента, когда в попытках объяснить минхо человеческими законами начали появляться бреши. — твой дар убеждения. это поэтому люди забывают тебя? — да, — кивает минхо, отпивая чай. — обычно его применяют, чтобы жертва не боялась. скажем так, это не дар убеждения, а очарование — мне просто не могут отказать. — это не объясняет, почему о тебе забывают, едва ты пропадаешь из поля зрения. — человеческая память пластична, но цельна — невозможно что-то погрузить в неё и надеяться, что оно просто так приживётся. смотрел начало? — поверить не могу, что я разговариваю о реферансах из начала со столетним вампиром, — сынмин мотает головой. — я интересуюсь современным искусством. и людьми. — поэтому ты здесь? — и да, и нет. но твоя правда, я действительно приплыл сюда посмотреть на людей. и поесть, — минхо довольно скалится, наблюдая, как вздрагивает сынмин. — но и посмотреть тоже. я подумал, что поработать где-то в людном месте будет хорошей идеей. — внушая сотрудникам, что ты их ближайший родственник? — достаточно внушить, что я их самый близкий человек. остальное они додумывают сами. ложь не должна быть слишком сложной и изысканной, иначе сознание отвергнет её. вы, — минхо тыкает в сынмина пальцем, — хорошо защитились от таких, как я. — а охотники? — что? — ну знаешь. где есть вампиры, обязательно будут охотники, древние ордены, всё такое. — кто-то явно пересмотрел слишком много фэнтези, ким сынмин. главный враг вампира двадцать первого века — рыболовные сети, глобальное потепление и пластик. с такими союзниками, как вы, никакие враги не нужны. — не думаю, что у вас вообще есть враги. — ну, как у любого хищника в вершине пищевой цепочки, его главные враги — они сами. кстати, ты знал, что тебя приметили в качестве жертвы? — что? когда? — правильный вопрос, «кто». твой коллега. думаю, ты даже не помнишь, как с ним говорил, да? я почуял на тебе след от чужого воздействия там, в баре, где ты меня видел в первый раз. обычно мне плевать, кто кого кусает, даже если намертво — я тут не моральный компас — но учитывая, что я уже несколько недель слушал тебя у моря, я решил вмешаться. возможно, не стоило, но. знаешь, — минхо хищно победоносно облизывается. — я не мог удержаться. — сомневаюсь, что это было сделано из человеколюбия. — ты так хорошо меня знаешь, — минхо серебристо хихикает, складывая руки в замок, и опираясь локтями на стол. — да, я просто не люблю, когда кто не следует зарится на то, что ему не принадлежит. — и где он сейчас? — надеюсь, плывёт курсом на пусан, или куда он там собирался. если, конечно, выжил. — ты что, убил его? — нет, нет, я не убийца, ким сынмин. но некоторым полезно знать своё место. — так вот кто я для тебя, — с внезапным озарением говорит сынмин, неожиданно складывая паззл воедино. — просто... добыча. — о нет, и откуда в этой прекрасной голове такие замечательные выводы? мы же так хорошо начали. — нет. стой, — сынмин разве что не привстаёт от нахлынувшего на него волной осознания, игнорируя дующего в притворной обиде губы минхо. — я понял. я всё понял. — просвети меня. — ты можешь внушать людям, что захочешь? это объясняет, почему я... почему.., — сынмин осекается, неосознанно прижимая руку к сердцу, не в силах договорить до конца, удерживая несказанное на полуприкрытых губах, впиваясь в минхо взглядом — зачем ты это сделал — и не находя в лице напротив ни отклика, ни ответа, только внимательный и почему-то грустный взгляд, который минхо прячет от него первым, отворачиваясь к окну. ловушка захлопнулась. он так пытался спрятать эти чувства, чтобы не искать в них разумных причин и логических связок, что даже не подумал, что они могут быть только чьей-то злой волей. не нужно было задумываться, почему присутствие минхо рядом расцветало внутри него колючим искристым цветком — потому что он, хоть и был прекрасен, не был настоящим. сынмин хотел бы выдрать его из себя с корнем. ничего из этого не было настоящим. чужое участие, фальшивое восхищение — не больше, чем инстинкт хищника, которого сынмин так открыто пустил к себе в дом. пустил к себе в сердце — то, ради чего сдались его внутренние барьеры, стёршись в пыль, будто их никогда не было. сынмин медленно подходит к нему, не мигая смотрящему в балконную дверь перед собой, в которой едва угадываются очертания его фигуры и комнаты позади, и крепко вцепляется в плечо. — уходи. — ты не договорил, сынмин, — минхо отвечает одними губами, едва слышно, и рука сынмина ослабевает хватку. — что? — ты не договорил, — повторяет эхом минхо, оборачиваясь на него — в полумраке видно на глубине его тёмных глаз тлеющие золотом искорки, крошечные, как звёздная пыль. — объясняет, почему ты — что? что я тебе нравлюсь? — я такого не говорил, — сынмин убирает руку, торопливо засовывая обе ладони в карманы брюк в оборонительной позе. его лицо не выдаст лишнего, но сбившееся, прерывистое дыхание в тишине говорит громче слов — так, как минхо умеет его читать. — да ну? — ты меня бесишь. — я не сомневаюсь. — мне плевать, что ты вампир, бла-бла, мне вообще всё равно. я тебя ненавижу. хуила выпендрёжная. — не без этого, — отвечает мемом на мем минхо, едва заметно улыбаясь, и сынмин горит пламенем — ему хочется продолжать этот поток бессмысленных оскорблений, пока всё зудящее внутри не покроется пеплом и не забудется совсем. — забери свои чары и уёбывай. — определись, я всё-таки тебя очаровал или ты всё-таки меня ненавидишь? сынмин возмущённо захлопывает рот, отшатываясь на пару шагов назад. ещё одна ловушка, в которую он добровольно влез сам и позволил ей захлопнуться. снова. но минхо не выглядит ни торжествующим, ни радостным — в нём будто бурлит та неясная грусть, какая бывает пасмурным днём — сынмин видел её отблески в нём редко, но запомнил и впитал на контрасте с обычным его саркастичным состоянием. — ким сынмин, — минхо говорит тихо и нежно, поднимаясь со стула и приближаясь к сынмину на опасно близкое расстояние. его лицо, неестественно бледное от молочного лунного света, кажется ещё красивее, чем в сиянии солнечных лучей, и сынмин задерживает дыхание. — ты такой умный, но такой дурной, честное слово. — это комплимент или оскорбление? — и да, и да, — минхо протягивает ладонь к его щеке, аккуратно касаясь кончиками пальцев — эхо их позы в переговорке, в которой они поменялись местами. — со мной не бывает иначе. ты невнимательно меня слушал. — я слушал и слышал, минхо — — цыц, — минхо прикладывает палец к его губам, и сынмин замолкает. — если я тебе что-то приказал, почему ты помнишь меня? — а. оу, — выдыхает сынмин полушёпотом. — и что теперь, ты съешь меня? — съем, — довольно кивает минхо и тянется к его шее — сынмин зажмуривается в ожидании острой, пронзающей боли и вздрагивает, когда вместо клыков на своём пульсе чувствует мягкое и осторожное касание губ. его тело бьёт электрическим импульсом, расходящимся по плечам под рёбра, и, резко теряя точку гравитации, он цепляется обеими руками за чужие предплечья. минхо только улыбается, едва отрываясь от медленного поцелуя на секунду, и эта улыбка — последнее, что срабатывает в сынмине подброшенной в бензобак зажигалкой. и он — перестаёт думать. перестаёт анализировать. всё его сознание концентрируется на одном — стереть чужую улыбку поцелуем, злым и небрежным, на грани раздражения и шутки — так, чтобы сынмин не понял сам, как его затягивает омутом в притяжение между ними, как минхо целует в ответ с неожиданной мягкостью и нежностью. как едва разорвав поцелуй, он в чужих распахнутых глазах видит сияющий золотой, мерцающий во тьме слепящей яркостью солнца — от которой хочется только зажмуриться. (и сынмин закрывает глаза)⁜ ⁜ ⁜
концепт времени рядом с минхо перестаёт существовать вовсе. поэтому, когда минхо отодвигается от сынмина, хищно облизывая припухшие губы, он с абсолютным убеждением, что прошло ну минут пять с тех пор, как они мигрировали сцепленным паззлом на диван, тянет его обратно на себя. — это всё очень романтично, но мне нужно вернуться в море, — минхо легонько отталкивается от подлокотника, усаживаясь поудобнее между чужих ног. — так что одевайся, подбросишь. — серьёзно? в час ночи? — любовь требует жертв. — я не люблю тебя. — продолжай повторять это, ким сынмин, — усмехается минхо. — однажды ты себя убедишь. вместо ответа сынмин кидается в него ближайшей диванной подушкой — минхо ловит её на лету, широко улыбаясь. — как насчёт компромисса в виде ванны с морской солью? — только если соль без ароматизаторов. не хочу, чтобы моя драгоценная чешуя пропахла персиком. — о, эти рыбы, — начинает сынмин, и получает подушкой в ответ. хотя минхо продолжает ныть и жаловаться, что без полноценной морской воды у него отвалятся плавники и он до старости будет вынужден жить с сынмином как аквариумная рыбка, в горячую ванну он залазит охотно — предварительно осторожно понюхав воду — и говорит сынмину отвернуться. (он отворачивается, но продолжает смотреть сквозь косое отражение в зеркале, как от прикосновения с водой голые ноги облачаются в доспех чешуи, отращивая хвост, едва помещающийся в неширокой ванне по диагонали) — я знаю, что ты подглядывал, — минхо тянет к нему когтистую лапу, забирая пол-литровую громадину зелёного чая из рук сынмина. он полулежит в воде по горло, аккуратно отталкиваясь хвостом от краев ванны, когда пытается сползти вниз. сынмин игнорирует это замечание, отворачиваясь к полотенцам. — поверить не могу, что я целовался с рыбой, — мрачно замечает он, не обращаясь ни к кому конкретно, и тут получает в спину поток воды. — какой же ты противный. — просто отвратительный. зачем только со мной связался? — эхом отвечает сынмин с лицом, полным скорби — минхо прыскает в ответ. — ненависть продлевает жизнь. — как будто ты без этого не живёшь тысячу лет. — нет, только если не буду пить кровь симпатичных мальчиков. — даже не думай! — а с чего ты решил, что я про тебя? о, это самомнение. — я бы тебя утопил. — можешь попробовать задушить. и сынмин тянется в шутливом жесте к чужому горлу, но минхо перехватывает его поперёк тела, осторожно замыкая на талии когтистые лапы, утягивая к себе в воду — сынмин еле успевает оттолкнуться, чтобы не упасть в ванную, но всё равно оказывается в мокрой футболке. — ну вот что ты сделал. — бууу. не переживай, тебя я пить не собираюсь, — минхо подмигивает, когда тянется к стоящей на бортике чашке и шумно отпивает. — я всё равно уверен, что такой крысюк на вкус горький, как полынь. — я потребляю годовой запас карамели мокпо в одиночку. — ты меня уговариваешь? — пф, — фыркает сынмин, устало потирая виски. это был слишком долгий день, чтобы выдержать ещё одну перебранку с минхо, который с комфортом прикрыв глаза, опускается в ванну по горло, едва не урча от удовольствия. — когда вылезешь, постарайся не устроить тут потоп. — я могу убедить соседей, что потоп им привиделся. — эй! даже не думай. — нет вы посмотрите, мы один раз поцеловались, и он уже командует. — я должен подождать до свадьбы и последующего развода? минхо от смеха погружается в воду сильнее, чем того хотел бы, и чешуя вползает ему на границу челюсти. — вообще я думал, что к следующему лету переплыву куда-нибудь поближе к чеджу, бесплатной пина-коладе и доверчивым отдыхающим, — он садится, цепляясь за края ванны для опоры, запуская телом волну, опасно приближающуюся к выплёскиванию на пол. — но мне кажется, я немного задержусь. (и сынмину, осторожно ведущему ладонью по чешуйчатой руке и целующему минхо в полураскрытые губы, большего и не нужно — золотой свет, льющийся из-под закрытых век, ослепляет его даже с закрытыми глазами)
