Серенады под окном

      Итачи тихой сапой вылезает из-за стола, спеша убежать в свою комнату, а потом и вовсе — из дома. На сегодняшнюю ночь у него уже есть четкие планы, и в эти планы точно не входят посиделки в тесном семейном кругу. Не то чтобы он хотел поскорее сбежать, но… да, хотел. Потому что прямо сейчас на него во все глаза пялился любимый младший братец.              — Уже уходишь? — Саске подозрительно щурится, резко вставая и загораживая ему, Итачи, проход. Вот же ж…              Родители так вообще обмениваются непонимающими взглядами, а потом, будто сговорившись (хотя так и есть!), дружно уставляются на него, надеясь, по-видимому, притянуть силой мысли обратно за стол.              — Мне… к Шисуи я, — ох, и кому он врет? Итачи хлопает себя по лбу, понимая, что так просто не отделается: Саске его дальше калитки не пропустит. А ведь, на минуточку, именно он, Итачи, старший брат!              Кажется, эта «иерархия» не играет здесь никакой роли. Честно признаться, ему даже становится немного грустно: в детстве Саске был гораздо милее. И человечнее: всего какие-то пять лет назад он готов был отпустить Итачи на все четыре стороны, лишь бы «нии-сан» был счастлив.              Итачи скучал по тем временам. К слову, тогда еще они с Сакурой спокойно дружили. Ну как спокойно: она выдирала ему волосы, а сама называла это издевательство «заплетанием косичек», часто вообще уходила играть с девчонками, оставляя его одного на пару с детской лопаткой — и с полной песка задницей. Дубасила его, как не в себя, а потом сама по нескольку дней извинялась. Эти дни ему особенно нравились: именно тогда удавалось уломать несгибаемую Харуно на любые придумки. Так, она могла потратить все свои сбережения на то, чтобы накормить его данго, а потом и вовсе купаться с ним в реке до темноты.              Сакура часто смеялась и меняла платья, потому что они рвались постоянно. Та Сакура... не эта.              — Не завирайся! — редко когда можно увидеть Саске настолько раздраженным и взволнованным одновременно. Интересно, это его поведение как-то связано с…              — Просто скажи, что ты втрескался в эту Лобастую!              О. О-о, так вот в чем дело? Итачи не знает, когда губы расплываются в ухмылке, а руки сами тянутся к гитаре, приложенной к стенке.              — Влюбился, Саске. Правильно говорить — влюбился. И она не Лобастая.              В комнате тут же становится холоднее на… двадцать градусов, и Итачи, постукивая зубами, ощущает себя слабым, продуваемым всеми ветрами деревцем: Саске от злобы аж воздух глотает.              Нет, Итачи любил брата. И эта ревность Саске была здесь вообще ни к чему.              Правда, ревность к кому?              Итачи понимал, почему брат так раздражен: каждую ночь он стабильно «пропадал» из своего дома, проводя время под окнами чужого, и, естественно, Саске не нравились эти перемены. Но Итачи ничего не мог с собой поделать: Харуно Сакура прочно засела в его сердце, не собираясь, по-видимому, оттуда вылезать.              В детстве она была прекрасной, но почему-то он видел в ней такого же прекрасного друга — не девушку. А потом они оба как-то переменились: Сакура стала отдаляться, проводя всё больше времени с Ино Яманака, а он подался в АНБУ.              Итачи хорошо помнил, когда она призналась, лежа с ним бок о бок в высокой траве, что ей нравится Саске. Нравится — его брат. «Ты же не против?»              Против? Да о чем ты, Сакура?              Он хорошо помнил, как рассмеялся тогда ей в лицо, а потом любовно-бережно поправил мешающуюся розовую прядь. Помнил, как обнял Харуно горячо и жарко, заставив катиться вниз по холму. Её волосы были настолько растрепаны, что на следующий день Сакура не пошла гулять — переживала за свой внешний вид.              Внешний вид, да? Той, далекой Сакуре было плевать, как выглядит её лицо. Этой же было безумно важно, не большой ли лоб, нормальный ли нос, а не пухлые ли щеки.              А потом так случилось, что он влюбился в эту девчонку. Именно девчонку — Сакура больше не была другом, с которым он мог от балды проводить время.              Она была красивой. А еще — недоступной, потому что после того вечера они больше не общались. Зато она клеилась к Саске…              Но однажды они все-таки встретились — взглядами. Сакура тогда стояла в одной ночнушке в открытом настежь окне, а он — пялился на усыпанное звездами небо. Усыпанное такими же далекими звездами, как и игнорирующая его существование Харуно Сакура.              После этого случая Итачи постоянно ходил у нее под окнами, но розовые волосы больше не мелькали, не заманивали к себе. И тогда он придумал петь серенады. С гитарой под мышкой и с полуулыбкой на нецелованных губах — теперь-то он выделялся на фоне безликих домов?              Она доводила его до белого каления, появляясь в окне лишь на короткие десять секунд. А он пел, растягивал невыносимые гласные, сбивался с ритма, поднимая взгляд из-под ресниц на эту насмешливую особу. Кашлял, заболевая из-за ночного перепада температур — Сакура только закрывала створки, чтобы её случаем не продуло.              И вот сейчас он уходит, оставляя за спиной нахмуренного Саске и обеспокоенных его постоянными отлучками родителей. Правда, Итачи Учиха больше не собирается распевать под пустым окном. Сакура та еще юная разбивательница сердец, но ведь надо и совесть поиметь: его отшивают уже не один месяц и даже не два. Но ничего — на этот счет у него есть идеальный план, которому суждено воплотиться в жизнь этим летним вечером.              Задумка даже слишком проста: Шисуи, которого он предварительно уже подговорил, должен в нужную минуту подсадить его к себе на плечи — к счастью, без тяжеленной гитары. А уж дальше Итачи как-нибудь справится самостоятельно…              На его «выступления» сбирается чуть ли не вся деревня: шумно открываются окна, оттуда вываливают любопытные сонные головы, зевая, но внимательно вслушиваясь в мечтательные гитарные переборы. Но Итачи не всеобщего признания ждет — ему достаточно только одного.              И ведь он дожидается! Харуно с каменным лицом появляется в окошке, возрождая в Итачи хрупкую надежду на исполнение задуманного. Взъерошенная, с оголенными плечами — да она его провоцирует!              Глупая, глупая девчонка — признаваясь ей в любви в сотый раз, Итачи Учиха не отступит и в сто первый.              

***

      

      Сакура в панике бегает по всей комнате, ища мало-мальски пригодную для «выхода в свет» одежду. Итачи заметит любую ничтожную деталь, а она не хочет выглядеть в его глазах полной растрепой. А еще не хочет, чтобы он распевал свои похабные песенки под её окном, ставя на уши всю деревню. Да об их «неземной» любви разве что коты не говорят! Собаки, конечно, гавкают — эти предатели точно за исполнение всех желаний Учиха Итачи. Кто, как не он, дает им косточки…              Гадство! Она наспех напяливает на себя потрепанную годами ночную рубашку, а потом, четко намереваясь послать настырного ухажера куда подальше, раскрывает скрипящее на ветру окно.              Итачи Учиха улыбается ей и нисколечки не раскаивается в своих преступлениях.              Нет, это ж надо — так над ней издеваться! Поет он, кстати, хорошо, и голос такой… томный, приятный. Но она-то знает, что за всем этим скрывается! Нахальный, хитрый… заботливый, теплый, внимательный, учтивый и ужасно обаятельный. Итачи Учиха попросту идеален. Она — нет.              Возможно, она полная дура и самая настоящая идиотка, но… Сакура боится, что не оправдает его ожиданий. Она ему не пара. Вон как на Итачи засматриваются соседки — наверняка ведь считают, что она недостойна этого прекрасного человека.              Да, недостойна. Но изображать видимость своих чувств по отношению к его брату, думается, еще хуже.              Однако Харуно Сакура уже давно завралась и вряд ли что-то может помочь ей вылезти из этой ямы. А пока что она изо всех сил пытается состроить презрительную гримасу. Получается, если честно, ужасно неправдоподобно.              Но Итачи Учиха почему-то верит. На секунду Сакура даже замечает в этих бесконечно родных темных глазах явную боль — правда, Итачи, в отличие от нее, сдаваться не привык. И прятаться тоже.              Может, поэтому он вдруг кивает кому-то невидимому, а потом неожиданно воспаряет в небо — точнее, на второй этаж. К ней.              Итачи прятаться не привык — вот и без всякого стеснения отводит её пряди назад, скрепляя на затылке своими ловкими пальцами. Холодными пальцами — верно, замерз, пусть на улице и жаркое лето. Верно, это его сердце начинает покрываться едва приметной корочкой льда.              — Н-не трогай, — она такая дуреха! Ошалело вцепляется в его кофту, наверняка царапая через ткань его грудь, — надеется добраться до сердца. Будто ей мало того, что Итачи бегает за ней чуть ли не хвостиком, унижаясь.              Господи, какая же она дура: стараясь следовать фальшивой роли, отталкивает его назад, не задумываясь о том, что он и вовсе может разбиться. Хотя… со второго этажа только калечатся.              К счастью, Итачи успевает прижаться к ней, обхватив руками за шею. А Сакура лишь надеется, что он не видит лихорадочно пульсирующей венки, выдающей её чувства без всяких недомолвок и запятых.              Поцелуй выходит даже… ожидаемым? Да, Сакура ждала его, а уж Итачи… Он смотрит на нее затуманенным, расфокусированным взглядом, и Сакура тонет, захлебывается в этих бесконечно глубоких, расширенных зрачках.              Итачи целует мягко, одуряюще, волнующе — до дурацких мурашек, до бабочек в животе. Сакура чувствует, как её лживая оболочка рушится, разбивается, разрывается, открывая, подобно окну, неизведанный, пугающий черный мир. Она и сама разрывается между тем, чтобы оттолкнуть такого странного, возбужденного Итачи, и тем, чтобы притянуть этого безумца к себе, приклеить, затащить в комнату.              В конце концов, Сакура сдаётся — она же всегда так поступала, так почему этот раз должен был стать исключением? Прижимаясь к дрожащим распухшим губам, она больше не думает о том, что должна, а что — нет. Черт подери, она целует лучшего жениха в Конохе и не собирается его отпускать! Подавитесь — и закройте эти свои окна, любопытствующие люди!              Итачи обнимает её, обнимает её краснеющее (это аллергия!) лицо своими горячими сухими ладонями, грея, сцеловывая явное смущение. Да что там, он смеётся ей в губы, поочередно облизывая каждую и наконец уже проникая языком в её рот.              И Сакура тоже смеётся — глазами. Улыбается, ощущая, как в груди разгорается сумасшедший пожар, и обнимает в ответ совершенно другого Итачи Учиху. Итачи, которого она — честно-пречестно! — любит. Только вот их счастье недолго длится — где-то внизу ругается чей-то знакомый, но ужасно недовольный голос:              — Вы или туда, или обратно, а я больше не выдержу!