Хватит!

Сережа глотал слезы, облокотившись и впившись руками в раковину. Костяшки пальцев начинали белеть, а плечи выбивали настолько пульсирующую дрожь, что стиральная машинка бы обзавидовалась. Сергей перестал пытаться подавлять всхлипы, перестал бояться, что ОН услышит. Пусть слышит. Пусть думает все, что захочет. ЕМУ, похоже, вообще очень нравится доводить Разумовского до слезной агонии. *** Сережа стоял со сжатыми в кулаки руками перед бывшим другом, перед бывшим любимым человеком. Бывшим? — Лжешь, Разумовский! От слов "давайте жить дружно и справедливо" сыт не будешь! Этот город умирает. Умирает, слышишь?! Олег, сейчас очень эффектно держа дуло пистолета у виска мужчины, щурил глаза. Сергей, наблюдавший сцену со стороны, боролся. С кем боролся, уже не ясно. С собой. С Олегом. С Чумным Доктором, кем себя Волков, в конце концов, и возомнил. — Ты не посмеешь убить его! Я не позволю! — Смешно, Сереженька. Как мешать будем? Сереженька пошатнулся, направляясь прямо к наемнику и его жертве. Волков предостерегающе взвел курок, плотнее прижимая его к виску мужчины. — Аккуратней, Разумовский! Еще шаг — и господину конец. Сергей остановился. Метр до цели. — Отродье? Не расскажешь моему другу все секретики своей прогнившей души? — Я н-не пон-нимаю, о чем в-вы...— голос мужчины дрожал, а взгляд был направлен лишь на кажущееся единственным спасение в лице младшего. — Понимаешь-понимаешь. Что ж, давай я помогу. Все деньги, получаемые с доходов больницы, ты забирал себе. На самих же пациентов ты плевать хотел. Несчастных случаев и смертей по неопытности, а вернее будет сказать, по безразличию врачей, у тебя в клинике превышает Российский уровень. Морг ты специально отгрохал рядом с больницей, чтобы далеко трупы тащить не надо было, а заодно и прибыль с "жмурикового места" в кармашек поступает. Сколько операций ты завалил, посчитаем? Пятьдесят шесть штук. И десять из них — детские случаи. Ты безразлично смотрел на остывающее тело ребенка, брезгливо снимая перчатки и отправляя помощницу объявлять родителям о смерти их ребенка. Ты терпеливо отсчитывал пять минут, а затем выходил в коридор. Становясь напротив ревущей в голос матери и, вежливо, но даже не удосуживаясь произнести слова соболезнования, ты просил ее покинуть помещение, ссылаясь на "следующую операцию". А вечером ты распивал вино с друзьями-мажорами, смеясь и высказываясь о погибшем ребенке не иначе, как: "Да подох опять... Да, именно! Как мухи дохнут, черт их побрал". Мало того, так ты еще и жене изменял. Приглашая проститутку и пользуясь ею по полной, ты, удовлетворив свои животные потребности, выгонял девушку за дверь, не давая ни копейки, а вечером приходил домой, целуя жену и в постели клянясь, что она — единственная и неповторимая. Сережа, слышишь? Тебе все еще его жалко? Сережа потупил взгляд, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Да. Жалко. Жалко даже такого мерзкого человека. — Нельзя... людей убивать... Как ты понять не можешь... Каратель, да? Ты стер линию между собой и таким, как он. Чем ты лучше его, а? Он убивает детей в больнице, а ты убиваешь в переулке на заброшке. Разницы нет! — Есть, Сережа. Я убиваю потому, что по-другому от мусора не избавиться. Мусор сам себя не переработает. Сергей шагнул вперед. Выстрел. Пуля пробила голову насквозь, с брызгами крови вылетая в противоположную стену. Изо рта мужчины покатились одинокие струйки все той же крови, а глазные яблоки уже закатились наверх. Олег отпустил мертвеца, давая тому безвольной куклой упасть лицом на плитку. Разумовский схватился за рот, из последних сил сдерживая рвотные позывы. *** Дежавю. Нет, ну правда, дежавю. Только теперь они в квартире Разумовского, а мужчина сменился на женщину. А свобода Сергея сменилась на веревки, которые туго стягивают запястья, лодыжки, и приковывают его к стулу. Напротив находилась женщина в точно таком же положении. Только у бедняжки во рту красовался кляп. — Опрометчиво было шагать тогда, Сергей. Я же предупредил, что выстрелю. На этот раз игра становится интересней! — Олег. Прекрати. Прямо сейчас. — Нет, не могу, никак не могу. Я не буду перечислять все грехи этой барышни, только уточню, что она вечером идет прогуливаться по городу да постреливать в граждан. А потом она, интереса ради, приковывает выживших к стулу, изощренно добивая самыми разнообразными пытками. А утром выдвигается на работу детского, известного на всю Россию, психолога. Разумовский с ненавистью прожигал взглядом то даму, мычащую сквозь кляп, то Олега, расхаживающего туда-сюда. — Правила просты: я буду наказывать дамочку, а ты можешь меня останавливать. Когда скажешь "стоп", я буду переключать орудия пыток. Игра будет длиться до момента ее смерти... Или же, когда ты угадаешь, чего я от тебя хочу. Сергей дернул руками, проверяя ремни на прочность. Прочные. Не порвать, не выскользнуть. — Я считал тебя другом... — Я не хочу быть твоим другом, — отрезал Олег, подцепляя щипцами раскаленный уголек. — Если попытаешься давить на совесть и читать нотации, то пытка будет длиться на пару минут дольше. Волков приложил камушек к шее девушки. Она вскрикнула, мучительно жмуря глаза и дергаясь в сторону от угля. Следующий валун коснулся приоткрытого живота. Слезы хлынули из глаз мученицы, а немые крики раздавались на всю квартиру. Уголь выжигал тело, образуя жуткие покраснения, и кожа в тех местах начинала облезать. Сергей мучительно думал, считая ежесекундные удары собственного сердца. — Ты хочешь, чтобы я тебя поддержал! Ты хочешь... — Не так быстро. На каждое предположение у тебя одна попытка. Эту ты потратил. Мне не нужна твоя поддержка, Разумовский, я всего добьюсь сам. Сергей откинулся назад, запрокидывая голову и заставляя слезы безнадежия и страха течь обратно. Ему было плохо. По-настоящему плохо. Олег причинял сильнейшую психологическую боль другу, зная, что тот не может выдержать. Олег заставлял младшего мучаться и доминировал над ним. Олег заставлял того играть в жестокие игры, от которых хотелось сблевать прямо сейчас. Волков отложил уголь, давая дамочке перерыв. — У тебя есть выбор, Сережа! Какой прибор следующий? На столе остались ножницы, скальпель и мелкие осколки стекла. — Стекло. — Как скажешь. Есть ли идеи по поводу следующего предположения? Волков снял кляп с женщины, и тут же на весь дом раздался душераздирающий крик. — УБЛЮДКИ! Я ВАС ВСЕХ ЗАСУЖУ, МРАЗИ! ВЫ У МЕНЯ... Когда тебе ставят брекеты, то в рот пихают специальную пластинку, не дающую зубам сомкнуться, а рту — закрыться. Именно такая пластинка была сейчас аккуратно впихнута в челюсть женщины. — Ишь, как разбушевалась! Сергей, ты точно ее спасать хочешь? — Тебе нужно, чтобы я встал на твою сторону? Ну... Как бы, стал разделять твои взгляды и помогать? — Не-а. Битое стекло посыпалось в горло женщины. Ор, выворачивающий наизнанку ор, был слышен за километр. Осколки мигом расцарапали до тысячи ранок внутреннюю сторону шеи дамы, наполовину застревая в ранках, а остальной частью проникая вглубь организма. — Хватит! Стой, нет! Оставь ее прямо сейчас! Олег послушно отодвинулся, беря скальпель в руки. — Раз ты решил сменить пытку, решать, что следующее, буду я. Прощайся с глазами, дорогуша. — Олег, НЕТ!!! — Нет? — Выколи глаза мне, но не смей ее трогать! Волков и правда удивился, даже перестав двигаться в сторону кашляющей кровью и бешено вертящей головой женщины, пытающейся выплюнуть пластинку. — Пытай меня! Отрезай мне пальцы, засовывай везде угли, протыкай... Все что протыкается, я умоляю тебя! Не трогай ее больше! Я меняю ее тело на свое! Волков подошел к Сереже, склоняясь над ним и занося скальпель на миллиметр от мужчины. — Значит... Начнем с выкалывания глаз? Сережу лихорадило, и он еле нашел в себе силы кивнуть. Волков поднес скальпель еще ближе, почти касаясь глаза Разумовского. Младший сглотнул, чувствуя, как соленые слезы градом катятся по щекам, с тихим стуком капая на рубашку. — Глупый, глупый Сережа... У тебя все еще нет идей, чего я от тебя хочу? Мозг в особо стрессовых ситуациях имеет удивительную особенность — иногда замыкать и вдруг работать на полную мощность. Сережа понял. Понял, почему Олег ни разу не поднял на него руку, почему ни разу не делал физически больно, а лишь изводил морально. Почему ремни обхватывают не кожу, а бинты, которыми перевязаны руки в цепи. Ведь если жертва будет сильно дергаться, то нежная кожа деформируется. Понял, почему Олег постоянно приподнимал подбородок Разумовского, прямо как сейчас, заставляя смотреть в глаза. — Я... Я готов отдаться тебе. Полностью. — Умничка. Короткий щелчок с выстрелом — и женщина медленно расслабляется с пробитой головой от пули. *** Сергей чувствует приступ. Нет, даже не приступ. Паническую атаку. Отчаянно хочется убежать в дальний угол и закричать, что есть мочи, раскачиваясь туда-сюда с безумнейшим выражением лица. Но сейчас не Сережа решает, что ему можно делать. Сейчас главный — Олег. Волков присаживается на кровать рядом с Разумовским. Не близко, сохраняя расстояние. — Раздевайся. Младший сглатывает, опуская глаза и покорно снимая одежду. Он медлит, конечно, медлит! На прикроватный коврик опускается накидка, следом и обувь. Волков останавливает Сережу одним лишь взглядом, вставая на четвереньки и хищно, медленно ползя в сторону друга. — Ты не представляешь, как давно я мечтал об этом... Разумовский смотрит на чужие руки, тихонько расстегивающие пуговицы белой рубашки. — Как давно я хотел завладеть твоим телом полностью... Рубашка присоединяется к ставшим ненужными вещам, а пальцы тянутся к самому интересному. — Мечтал делать с тобой все, что только захочу... А я хочу так многого! Олег растягивает ремень, на секунду остановившись. Сережа считал каждый вдох, насильно принуждая себя успокоиться. Размеренное дыхание. Тихие вздохи. Никакого стресса. — И теперь... Добился своего! Пальцы касаются бугорка сквозь штаны, специально касаются, справляясь с ширинкой. Через секунду штаны с нижним бельем исчезают, открывая Олегу полный, роскошный вид. Разумовский чувствует пробежавшую волну мурашек по остывающей коже. А еще стыд. И неловкость. Интересно, что его сейчас волнует больше всего? Волков запускает руки в волосы парня, наматывая их на кулак, и резко дергает назад, заставляя того полностью открыть шею. Сережа морщится от боли, но стойко терпит. Наемник кончиком пальца аккуратно проводит по шее, вызывая новую волну, а потом наклоняется ниже, впиваясь зубами в нежную кожу. Разумовский ойкает от неожиданности, плотнее сомкнув веки. Зубы больно сжимают горло, протыкая до первых струек крови. Волков чуточку отстраняется, слизывая их, и демонстративно облизывается. Сережа это не видит, а слышит. — Не больно, мой гений? — Нет. Больно. Сейчас просто нельзя говорить такое. Волков идет дальше, царапая ногтями ключицу, с удовольствием смотря на красные, проявляющиеся полосы и сморщенный носик Разумовского. Минута — и темно-фиолетовые, болезненно появившиеся засосы на плечах, готовы. Сережа прерывисто дышит, держа себя в руках. — Мы начнем главную часть, как только ты скажешь "хватит"... Идет? — Я не скажу. — Посмотрим. Волков толкает друга на кровать, заставляя лечь, и нависает сверху, с прищуром глядя на подрагивающие, но плотно сомкнутые веки. Олег изучает тело парня одними губами, до боли впиваясь пальцами и крепко держа запястья и так не пытающегося вырваться Разумовского. Губы касаются везде, иногда останавливаясь на очередном, до жути болезненном засосе. Волков не столько хочет сделать младшему неприятно, сколько показать — ты в моей власти, я тебя помечаю, вот отметки твоей принадлежности мне. Граница смывается от "я" до "ты", не оставляя даже элементарного математического слияния в виде "мы". Существует только слово "принадлежит". Как бы Сергей ни боролся с собственными чувствами, ему приятно. Приятна ласка Олега, приятны теплые руки, сжимающие его ледяные. Приятны даже эти засосы с укусами, между которыми опять стирается грань. Он лежит, наслаждаясь, и к своему ужасу, чувствует, как постепенно возбуждается. Волков времени не теряет, отпуская одной рукой Разумовского и дополняя странный массаж на теле. Ощущая легкую щекотку, Сережа дергается, на миг приоткрыв глаза. Олег усмехается, даже и не думая останавливаться. Младший неконтролируемо вздрагивает, пытаясь отодвинуться в сторону, и едва удерживается от искушения озвучить просьбу прекратить. — Не дергайся, малыш. Это приказ. Приказ, который, кажется, готов окончательно свести младшего с ума. Разумовский замирает, поджав губы, и с трудом выполняет распоряжение. Вторая рука Олега присоединяется к этой детской, мучительной забаве, и Сереже все сложнее. Но хуже всего то, что щекотка нет-нет, да перейдет в возбуждающее поглаживание, то и дело задевающее твердеющий член. Наслаждение перемешивается с пыткой, и Сережа чувствует, что долго так не протянет. Последней каплей становится то, что Олег, во-первых, не останавливается ни на секунду, не давая возможности нормально вдохнуть. А во-вторых, сквозь тихое хихиканье Разумовский чувствует — он больше не выдержит. Ему нужно ЭТО. — Мх... Олег... Хватит... — Ох, правда? Как мы заговорили... Ты уверен? Может, повеселимся еще немножко? Олег царапает живот младшего, заставляя того нарушить правила и выгнуться дугой. — Нет, пожалуйста... — Проси больше, Сергей. — Я умоляю тебя, пожалуйста, мх... Сделай это... Пожалуйста! — Сделать что? — протягивает Олег, слегка прикасаясь к члену. — Трахни меня! Разумовский мгновенно заливается краской, не веря в собственные слова. И совсем теряя совесть, он дергает руками, вырвавшись от буквально на секунду приятно удивившегося Олега и прикрывая разгоряченное, как и все тело, лицо ладонями. — Как скажешь. Хоровод. Детский, безумный хоровод эмоций и боли. Входящий твердый член Олега, протяжные стоны Разумовского. Хоровод, кружащий голову. Боль, много-много боли. Мир перед глазами дергается, прикроватная тумбочка уже давно поплыла в другой конец комнаты. Жгучие слезы обжигают кожу. Хоровод, тысячи разрывающих уши криков. Сначала: — Волков, нет! Хватит, хватит, ХВАТИТ!!! Крик срывается на середине, горло жутко саднит. Голос сорван окончательно. А потом постыдное: — Больше... Еще, еще, пожалуйста... Хоровод, который никогда не закончится. Олег кончил, Сережа — тем более, и уже давно. Волков ложится рядом с парнем, убирая взмокшие и прилипшие к лицу младшего волосы, смотрит в его голубые, опухшие от слез глаза. — Тебе понравилось? Сергей не отвечает на вопрос. — Молчание запрещено, Разумовский. И даже не думай соврать мне. — Понравилось, — доносится хриплый шепот. Доносится, потому что ответить по-другому нельзя, вообще нельзя. Мир снова плывет. Сергей закрывает глаза, а когда открывает, то видит Олега, протягивающего на ладони таблетку. — Выпей. Мне нужна кукла, которая кричит: "Еще, Господи, еще...". Кричит, а не хрипит. Сережа с трудом приподнимается, глотая лекарство и запивая теплой, до тошноты теплой водой. А потом плачет. Долго и с чувством, размазывая слезы по лицу, прижимаясь к безмолвному Олегу. — Ну-ну, Разумовский... Плакать еще рано...