Say my name

      Он слышит его шаги еще издалека, за спиной — он идет уверенно, он точно знает, чего хочет.       Белокурый сглатывает, продолжая смотреть за окно перед собой: вот бы ему столько же уверенности; он не знает, он запутался, ему так тошно от всего… от всего, что он узнал.       Прижимается к стене ближе, буквально упираясь щекой в откос окна: машины быстро ползут по стройным улочкам Парижа, их огни растворяются в широком проспекте, и даже тут слышно их размеренное звучание… поднять взгляд — Эйфелева башня прямо перед ним; с глазами полными слез, он горько усмехается: надо же, а ведь говорят, самый романтичный город в мире…       Не думал он, что ему захочется вскрыться в месте, где влюбленные парочки обычно мечтают жениться или, как минимум, получить предложение связаться узами брака.       Ему хотелось бы сейчас завязать петлю на шее.       Но он слышит, что тот уже совсем близко, что ему некуда бежать…       Когда его ладонь ложится ему на талию, он подается вперед, пытаясь отстраниться, но бежать некуда — впереди только окно и четыре этажа вниз: пока что прыгать он не готов, хотя, конечно, хотелось бы:       — Не прикасайся ко мне, — сорвано рычит он, не оборачиваясь: его руки холодные, от них веет сигаретами; конечно, он не мог не покурить перед этим и конечно это мальборо ред, — отвали… просто… исчезни…       — Нет… — голос его звучит неожиданно горько, тихо… где же та уверенность, с которой он шагал сюда? — Нет, — продолжает он, — даже не проси… я просто не смогу уйти от тебя.       — Тогда уйду я, — он нервно дергается, пытаясь уйти, но парень преграждает путь, выставляя руку, и только сейчас светловолосый смотрит на его лицо — перекошенное, холодное, испуганное… Его глаза, полные холодного отчаяния, наполненные одновременно жгучей решимостью… нет, он не думает об этом. Уже слишком поздно.       — Я не могу тебе сейчас все рассказать, — он почти хнычет, качая головой, — я хочу, но я не могу… Не сейчас. Так будет лучше для тебя.       — И не нужно, — молодой человек пихается, пытаясь пробить себе путь, — я видел достаточно. Я… я улетаю обратно, домой… в Сеул. Сейчас.       — Нет, — ответ холодный, четкий, уверенный.       — А, ты еще и рабовладением занимаешься? — он почти переходит на сорванный крик, — что еще я о тебе не знаю? Пусти…       — Прошу, пожалуйста, — он поднимает голову, делая шаг вперед, почти припирая блондина к стене, — ты же говорил мне, что… что веришь мне, что… что любишь меня…       — Значит, я ошибался!       Язык горит огнем, по телу пробегает холодок, бьет мурашками: он не может поверить себе в то, что сейчас сказал… слова, перечеркивающие все, что было, слова, режущие на лоскутки все те 4 безумных месяца, когда жизнь перевернулась с ног на голову, слова, разбивающие на мелкие осколки то, что было, слова, в которые, в конце концов, он… он сам не верит.       — Ты знаешь, что нет, — он склоняет голову, безоговорочно припирая молодого человека к стене, налегая на него, осторожно поднося руку, — мы оба знаем, что ты не можешь уйти, мы оба знаем, что… что….       Когда его рука касается его щеки, он вздрагивает, отводит голову вбок, прикусывая губу: в глазах почти что стоят слезы, а сердце рвется наружу, потому что он так невыносимо прав, потому что он настолько и чертовски прав, что ему хочется вырвать язык и расцарапать лицо ногтями… Но вот ладонь полностью ложится на его щеку, и он, млея, начинает опираться о стенку:       — Нет, это все…! — он предпринимает последние попытки вырваться, но уже заранее знает, что проиграл эту битву.       Он проиграл вообще все. Невыносимо оставаться, но еще хуже — уйти.       — Что — все?       — Я…. Я все видел! — он смотрит в глаза, точно зверь на охоте, и его опять обдает чем-то судорожно ледяным, обжигающим, а внизу живота кто-то уж очень сильно топчется.       — Что? — голос тихий, спокойный: вся его растерянность, что была поначалу, вдруг исчезает, заменяясь его уверенностью, от которой иногда так тошно, а сейчас — особенно.       — Я видел… все документы… — срывается, горит огнем, когда понимает, что тот приближается, — я знаю, кто ты, я знаю твое настоящее имя!       — Да? — он уже почти касается его губ, дышит горячо, протяжно, едва затрагивая его кончиком носа, — так назови его!       Он срывается пожаром, вихрем, бурей, цепляется в его губы, быстро хватаясь за подбородок, исцеловывая горячие губы; блондин сначала пытается вырваться, но сам понимает, что не может сопротивляться ему, что в его руках он точно горячий металл — бери и куй…       С усилием он отводит лицо в сторону, и парень упирается теперь губами в его щеку, припирая своим телом, а сам молодой человек только и чувствует, как пульсирует кровь в венах, да сердце стучит на весь Париж; дыхание срывается, когда этот негодяй, прикрывая глаза, выцеловывает его щеку — как тогда, утром после сумасшедшей ночи в Нью- Йорке… Боже, они и в Нью-Йорке были…       Он сглатывает, когда рука парня начинает красться по его груди, застывая у предательски возбужденных сосков, а затем опускается ниже, останавливаясь на талии, сжимая ее, прижимая ближе; ему трудно думать и анализировать, ему только кажется, что он никогда не сможет принять его и его образ жизни, который он так тщательно оберегал и скрывал… Возможно, он никогда и не знал его по-настоящему?       Но парень не собирается ждать, когда белокурый закончит со своими мыслями — он вновь находит его губы, но уже более мягко, нежно, как плавленый сыр, и он совершенно точно и никак не может сопротивляться — вкус любимых губ не испить до конца и не насытиться им. Языки переплетаются, когда его горячая ладонь ложится ему на пах, уверенно обхватывая член через ткань одежды, и парень полностью вжимается в стену, почти что хныча…       — Так ты скажешь? — шепчет в ухо, усиливая движения внизу, — скажешь мое имя?..       — Ты… — судорожно выдыхает, обхватывая широкую спину парня, закатывая глаза: от него вкусно пахнет одеколоном, который они вместе купили в Абу-Даби, а его рубашка из итальянского Милана так и просится быть сорванной с плеч…       Он прикусывает губу, подаваясь ближе, затем находя его губы, проникая языком, играясь с ним — какой же он дурак, какой же он тупица… Что он творит….       — Разве тебе не захотелось еще больше отсосать мне, когда ты все узнал? — продолжает шептать, и блондин с позором признает, что так все и было, — разве тебе не захотелось еще больше потрахаться со мной, когда понял, кто я? Скажи это…       — Да… да, блять, да, — он выдыхает, когда его рука аккуратно заползает под штаны, под резинку трусов: там уже все туго и тесно, отчего он хочет обидеться на самого себя — так нельзя, так нельзя…       — Никуда ты не уйдешь, — пальцы обхватывают головку члена, и тот судорожно замирает, находя его взгляд, — так как меня зовут? — ухмыляется: как и всегда, со знанием того, что он превосходен, что он владеет ситуацией, владеет его жизнью, — хотя нет… я хочу, чтобы ты простонал его, когда будешь кончать…       Сильная рука вдавливает его в стену, а сам он медленно опускается ниже — парень цепенеет, когда слышит, как чужие пальцы открывают его ширинку, которая так неудобно и больно сдерживала его же член…       — Эй, йо, че-кого, — громко хлопает дверь, и Юнги подскакивает на месте, хватаясь за крышку ноутбука и за свое сердце:       — Йобанарот! — в одно слово выдыхает он, оборачиваясь, слыша как истошно кричит его сердце от испуга: напряжение внутри живота, которое было вот только что и помогавшее ему писать, исчезло так, будто его и не бывало… — Бля, Чимин, я чуть к прадедам не отправился.       — Боялся, что кончишь прямо при мне, — парень, скидывая с себя куртку, бросает ее где-то в прихожей и быстро заходит на кухню, шурша мятым пакетом, — опять свои фанфики для малолеток пишешь?       — Оставь свой эйджизм при себе! — бережно оберегая свое детище, заявляет Мин, прикрывая экран, — у меня тут! Кульминация! Ты ничего не понимаешь! Джинси наконец-то узнает, кем на самом деле все это время был Кай, а он был, на секундочку! — в сердцах начинает рассказывать парень, — самым разыскиваемым вором! Он Лувр обнес!       — Лувр? — хихикает, — Это же невозможно…       — Ой, а омегаверс в жизни возможен что ли? — кривит лицо, — это фанфик, тут все возможно… Тем более, я все логично обосновал.       — Ой, бля, ты мне уже тысячу раз рассказывал эту историю, — Чимин, зевая, садится напротив, ставя шуршащий пластиковый пакет на стол, — Кай на самом деле благородный негодяй, которого жизнь вынудила заниматься воровством, ведь у него была больная умирающая сестра, ради которой он пошел на первое дело, потом втянулся, пока не встретил этого твоего… Джинси… Я это все знаю. Жрать будешь? У меня на карте, оказывается, скопились баллы, поэтому все это почти бесплатно.       — Почему райтеров никогда не воспринимают серьезно? — начинает Мин, сохраняя документ и убирая от себя ноутбук, — скажи, что художник — сразу похвалят и попросят нарисовать, скажи, что музыку делаешь — все с уважением кивнут и попросят послушать, а вот если скажешь, что пишешь, у виска покрутят…       — Тут, в общем, сыр, хлеб, колбаса… Я вчера рис варил, — оглядывается, всматриваясь и видя миску точно на том же месте, где он ее и оставлял, — ты что, не ел совсем? Ой, Мин…       — Что? — парень принимается помогать выгружать продукты из пакета, — я слегка забыл… да и до зарплаты еще неделя, так что… лучше экономить еду.       — Я тебе хочу напомнить, что еда имеет свойство портиться… лучше бы ты его съел. Да и это же рис, — чешет затылок, — мы не настолько бедны, чтобы у нас денег даже на рис не хватало.       Мин пропускает слова мимо ушей: в конце концов, он и правда забыл, что иногда необходимо есть; смотрит на подоконник — там скопилось кружки три с выпитым кофе: хотя бы это он не забывал делать.       Непривычно усталый Чимин ставит греться чайник — на нем почти нет лица и эмоций, и это понятно, Юнги и сам такой возвращается домой после рабочих смен в круглосутке, спит два часа, а потом идет в универ… неприятно все это. Скукоживаясь, парень обхватывает себя руками, оставаясь стоять у стены.       В коридоре раздаются быстрые шаги — Чонгук появляется почти сразу, потирая глаза:       — Я сквозь сон услышал, как кто-то сказал что-то про колбасу, — сонно зевает он.       — Садись, — с лаской улыбается Чимин, приглашая младшего, — не могу поверить, что мы….       — Это что, просрочка? — удивляется Юнги, рассматривая этикетки на еде, — купил просрочку перед закрытием магазина? — недовольно щурит глаза, — моя школа…! Мое уважение!       — Нормальная же еда! — соглашается Пак, отрезая батон, слегка оживая, — я еще знаете что слышал? В общем, в Итэвоне просто куча магазинов, где они сами еду делают — если просрочится хотя бы на минуту, выставляют к контейнерам, мне одногруппник сказал, там просто можно по задним дворам пройтись и нагрести себе кучу жрачки… Молоко, выпечка, готовые собранные обеды.       — Питаться с мусорки это что-то… — задумывается Юнги, кивая головой, — новенькое… я бы даже сказал, что меня это вдохновляет. Знаете, нужно как-нибудь попробовать это.       — Да, только вполне возможно, нам придется воевать с бездомными, — раздумывает Пак.       — Не страшно, у нас же есть Чонгук, — Юнги быстро пихает того в плечо, — тем более, если сравнивать бездомного и голодного студента, то наибольшей маргинальностью, низкими моральными устоями и отрешенностью обладает именно последний. Если бездомный еще держится за эту жизнь, то нам уже нечего терять; мы, как воины-смертники, оставившие все, за что можно было держаться, мы как 300 спартанцев, которым некуда отступать…       Телефон в заднем кармане Юнги вибрирует, но он игнорирует его — в три часа ночи никто не будет писать о чем-то важном; скорее всего, автоматическое оповещение с сайта, где он публикуется, о всех новостях за день.       — Обещаю, что когда допишу свой ориджинал, — Мин присаживается обратно за стол, глядя на таких же голодных парней, — отнесу его в издательство, стану супер популярным писателем, по чьей книге снимут фильм, получу много денег, и мы пойдем с вами по всем ресторанам Итэвона и, так уж и быть, подарю вам по копии своей книги с автографом, чтобы вы могли продать ее в черный день.       — Думаешь, гомоеблю дорого можно будет продать? — смеется Пак.       Телефон вибрирует снова.       — Бля, у них любовь! — возмущается, — Кай — вор, а Джинси из богатой семьи министра! Вы вообще представляете, какая это химия…! Ууу, бля… неравные отношения, давление со всех сторон, опасность… он же разыскивается! И Джинси ничего не может поделать со своими конфликтующими чувствами, которые не вписываются в его принципы жизни, а Кай… а Кай он другого образа мышления, он попробовал на вкус другую жизнь, отличную от других, и ему теперь совершенно невозможно стать обратно нормальным… даже если бы он и захотел…       — Ну, одним словом, гомоебля, — поддакивает Чонгук, запивая соком, — но очень даже крутая, мне понравилось. А та Нью-Йоркская сцена… она же около 20,000 тысяч просмотров набрала?       — Подрочил хоть? — подначивает Чимин с полными щеками еды.       — Не, — спокойно отвечает, — но за Тэён не уверен.       — Что, ты и девушке своей скидывал? — спрашивает вдруг Юнги, удивляясь.       — Чего? ОНА мне скинула.       — Наверное, поэтому она к нам в гости не заглядывает, — Чимин опирается на стенку, продолжает жевать, — знает, что мы живем с извращенцем, поэтому мы ее ни разу и не видели.       — Никакой я не извращенец… — Юнги смущенно прячет руки между коленей, — разве что самый популярный на данный момент, — склоняет голову, чуть заметно улыбаясь, — мои работы — легенды в фандоме. Ну это так, на секундочку.       — Самая большая легенда фандома это то, что их самый популярный автор — это девственник-извращенец…        — Чимин, — он тянется в улыбке, — иди нахуй.       — Ладно, на хуй Кая я бы сходил, — парень начинает подниматься из-за стола, сонно потягиваясь, — хотя я до сих пор причисляю себя к экспериментирующим и ищущим себя, — подмигивает, — но я-то хотя бы экспериментирую…       Неприятно и жутко до чертиков, и если бы Чимин не накормил бы его ранее, то нахуй он пошел бы уже серьезно; почему-то, после всех написанных извращенств и всех пошлых слов, после исписанных страниц и миллионов сцен в голове, Юнги до сих пор было трудно обсуждать секс словами вслух… особенно его секс. Особенно отсутствие секса у него.       Телефон вибрирует в третий раз, и он, наконец, смутно начинает понимать, что вряд ли это автоматические оповещения…. Ему явно кто-то написывает. В три ночи?       — Чимин, отстань от него… всему свое время, — Чонгук, завернувшийся в одеяло, почти засыпает за столом, но уверенно продолжает жевать свой бутерброд.       Юнги еще более неловко: даже у Чонгука уже есть отношения, хотя он на несколько лет младше…       Господи, ну и неудачник…       Рука тянется в задний карман, пока в горле стоит комок: ему нечего ответить парням, да и в целом как-то все это неприятно… Порой ему все равно, а иногда до жути обидно и даже… стыдно? Стыдно, что в его-то возрасте у него никогда не было отношений, только поцелуи — да и те все какие-то неудачные, странные, неловкие, бесчувственные…       Хотя, кажется, та девчонка после их первого поцелуя расплакалась… Вот тебе и чувства. Целый фонтан.       Лицо заливается краской, когда он все это вспоминает и, скукоживаясь, наконец, опускает взгляд на экран телефона.       На секунду на кухне повисает молчание, и ребята почти разбредаются по спальням, только вот Юнги резко спать расхотелось.       Незарегистрированный пользователь: у меня, конечно, специфическое чувство юмора, но сейчас я правда не шучу… Я действительно хотел бы отблагодарить Вас за ваши старания. Любой труд должен быть оценен.       Незарегистрированный пользователь: но без действий любые слова кажутся пустыми, понимаю, что вы не считаете мои намерения серьезными. — ЕП ТВОЮ МАТЬ! — читает он несколько сообщений, а затем видит еще одно, финальное. Вам зачислено 800,000.00 вон