Чонглок

Сокджин швыряет взгляд в окно майбаха, хмыкает носом едва слышно и подравнивает манжеты на рубашке. Идеально белой рубашке, без единого пятна впитавшейся крови. Сокджин думает про себя, что после сегодняшнего вечера ее можно будет только выкинуть. Он подмял под себя почти весь город, выстраивая империю и захватывая новые территории, но до сих пор не может угомонить одного бесноватого щенка. Чон Чонгук, человек, который регулярно портит все его планы, следует за ним по пятам, выслеживает его людей и жестоко наказывает, как будто имеет на это право. Сокджин больше не может это терпеть. Он обязан пристрелить его сегодня, как бешеного пса, который сорвался с цепи и пережрал всех в округе. От него следует избавиться, и неважно, что после этого придется выкинуть свое сердце на помойку. В кармане строгих брюк бурчит мобильный. Длинные пальцы вытаскивают его ленивым движением, темный взгляд бросается на экран. Чимин никогда не звонит вовремя и всегда с плохими новостями. Сокджин скидывает вызов и прячет телефон обратно. Ничто не должно отвлекать его. Только не сейчас. Все это на самом деле глупо. Сокджин владел нефтяной компанией, контролировал сети крупнейших отелей и даже имел постоянную прибыль с незаконных подпольных клубов с блэкджеком и шлюхами. Он достаточно мерзотен, чтобы его считали подонком, почти невосприимчив к боли и уколам совести. А сейчас что? Боль вгрызается ротвейлером в брюхо, разрывает идеальную рубашку и отрывает куски плоти, выпуская алые брызги наружу точно рождественский салют. Сокджин должен. Он должен убить Чонгука, потому что вынужден бороться за свою репутацию и сохранять принципы человека, который не прощает чужих ошибок. И человека, который никогда не жалеет своих врагов, потому что они должны знать, что связываться с Сокджином значит подписывать себя на смерть. Так было всегда. Сокджин беспощаден, когда дело доходит до наказаний, и в таких случаях никаким чувствам не дано права голоса. Даже тем, которые втоптаны куда-то глубоко в грудь, но все еще существуют, изредка отбрасывая блики на поверхность. Чонгук прихватит шесть-семь высококлассных боевиков и немецкую овчарку по кличке Гюр. А с Сокджином двое — штурмовая винтовка с жирным дулом и гордость идти против очередного врага в одиночку, потому что в этом тоже весь Сокджин. Охрана не в счёт — Чонгук положит их лёгким движением пальца, так что Сокджин и не надеется на их спины. Никогда не надеялся. Сейчас, правда, он не верит даже в самого себя. С ним это впервые. Сокджин боится. По коже бежит горячий пот, как от свечи. В первый и последний раз. Боится. Но он должен. Два месяца назад Чонгук ворвался на секретный склад и разбомбил все, до чего добрался. С охранников спустил шкуру и повесил в качестве сменной одежды на входе. Две недели назад взорвал одну из нефтяных станций. Две секунды назад ворвался в мозг Сокджина старым воспоминанием. Ведь он сам его обучил. Показал, как быть чудовищем, научил натягивать ровные и беспощадные маски на лицо, отгораживать себя от нежелательных эмоций, быть жестоким и не давать вторых шансов. Сокджин знал, что рано или поздно этим все и закончится. Чонгук стал опасен, как стихийное бедствие, используя все выученные навыки против него самого. И этим не оставил Сокджину выбора. Он должен покончить с этим. Уничтожить то, что когда-то сам создал. Майбах тормозит тихо, беззвучно, как хищник, около заброшенного склада в промышленном районе города. Сеул не похож на самого себя, потому что не пестрит красками и не кружит голову громкой музыкой из казино, в которое пришел Сокджин с желанием выплеснуть в кровь алкоголь с примесью насилия. К примеру, резким движением смахнуть со стола все долбанные фишки и карты, потому что ему никогда это не нравилось. Ему вообще мало что нравится, однако Чонгук другой. Это совершенно другой случай. Сокджин рывком дёргает дверь и выбирается на воздух. В темноте фары пылают оранжевым, освещая высокие стены и ржавые балки на входе. Четверо из джипа и еще двое следуют за ним внутрь, вооруженные до зубов, с диким взглядом и полным верности сердцем. Они порвут за Сокджина, за своего лидера, предводителя и владыку, кого угодно. Даже если ради него придется пожертвовать собой. Это всегда неизбежно, когда речь идет о перестрелке. Внутри пахнет сыростью и плесенью; длинные лампы на потолке мигают из-за перебоев электричества. Сокджин не крадётся, потому что не из тех, кто будет подбираться тихо со спины. Сокджин всегда идет напролом, особенно если держит путь в логово зверя. Высокомерный настрой, как считают все, кто когда-либо смог выжить. Чонгук никогда не был одним из них, однако знает это, потому стоит в самом центре едва не с распростертыми объятиями, словно ждал появление Сокджина. И он действительно ждал. Гремит автоматная очередь, повсюду вспыхивает свет, мелькает и гаснет снова, до следующего выстрела; падающие на пол гильзы от пуль валятся градом, как металлический снег. Стеклянные панели, выстроенные вдоль стен, разлетаются на тысячи осколков с невыносимым грохотом, который оглушает еще сильнее, чем выстрелы. Если бы этот склад был пустым, Сокджин бы не узнал Чонгука — он так любит шоу, чтобы все было красиво и зрелищно, чтобы как в фильмах. Разве что кровь настоящая, а крики вокруг — не репетиция. Когда опустевший магазин вынуждает перезарядить автомат, Сокджин кидается в сторону, за высокие гнилые ящики, и чувствует, как бешено скачет сердце в груди. В висках пульсирует почти с болью, потому что он давно так не развлекался, давно не сталкивался лицом к лицу с дробовиком и пулеметами в руках прихвостней Чонгука. В стороне слышны болезненные вопли — кого-то не добили. Контрольный выстрел в голову решает эту проблему. Сокджин выскакивает из укрытия и мчится в центр, прямо к Чонгуку. Его перекрывает один, второй, четвертый, однако никому из них не остановить, не удержать Сокджина. Двухметровый громила пыхтит сквозь раздутые ноздри, как двигатель внутри самолета, хватаясь огромными руками за его черный пиджак. Безобразно дорогой пиджак, стоит сказать. Сокджин рывком выкручивается, сбрасывает ткань с плеч и резко бьёт его в живот. Удар гасит жировая прослойка, однако у Сокджина все еще есть ствол. Вытащив его из кобуры на груди, Сокджин без раздумий пристреливает ублюдка, как скот. Его огромная туша мешком валится на пол. Не сказать, что это слишком весело. Сокджин не любит перестрелки, где приходится марать руки и пачкать дорогой костюм. Он мог наслаждаться этим семь лет назад, когда зубами прорывался к власти, заставляя каждую собаку на улице смотреть на него с уважением и даже страхом. Однако сейчас, тяжело дыша от истощенного боя, он чувствует, что изрядно постарел. Даже если ему едва ли тридцать. Когда последние боевики валятся на пол мертвыми тушами, пристреленные друг другом безо всякой жалости, Сокджин замечает, как резко повисает тишина. Душная, давящая, как посреди кладбища, где разве что не успели закопать тела. Сокджин медленно выдыхает через рот, вытирает лоб испачканным в крови рукавом и сплевывает на бетон. Кто-то едва слышно хрипит в стороне. Взгляд Сокджина молниеносно кидается на него, рука — поднимает автомат. Несколько последних пуль пристреливают случайного выжившего. Обойма пуста. Выдыхая снова, Сокджин швыряет автомат куда-то в сторону. Теперь он бесполезен. Черные глаза режут из полутьмы острым взглядом, как лезвием изогнутой катаны. Сокджин чувствует этот взгляд, ощущает на коже, но не двигается, продолжая стоять на месте посреди опустевшего склада. Мертвая тишина приглушается только шипящей лампой на потолке, которая продолжает пульсировать едва не в истерике. Чонгук выходит из тени, прихрамывая на одну ногу, что моментально замечает Сокджин. На бедре зияет дыра в простреленных черных брюках. Кровь сочится по ноге вниз густым потоком, и когда Чонгук останавливается в центре, где и стоял раньше, за ним тянется длинный кровавый след по бетону. Сокджин молча поднимает взгляд. На скулах парня играет привычная усмешка, но искаженные нотки боли искрятся в черных глазах. И Сокджин ловит себя на случайной мысли, что убил бы к чертям того, кто посмел ранить Чонгука, однако здесь все уже мертвы. — Скучновато, — протягивает Чонгук, обводя взглядом Сокджина. — Тебе все еще идут белые рубашки. Думаю, я приперся сюда только ради того, чтобы снова увидеть тебя в ней. Ты же для меня нарядился, хён? Сокджин молчит несколько мгновений. Сердце бешено долбится в груди, как отбойный молоток. — Всегда надеваю белое на такие случаи, — отвечает он, голос слегка подрагивает. — На черном кровь выглядит гораздо хуже. Чонгук улыбается еще шире. Его взгляд отрывает от Сокджина всего по кусочку, жрет глазами и не перемалывает, глотая сразу же. — Удивительно. Ты совсем не изменился за последние пять лет, — качает головой Чонгук, после чего резко вскидывает руки с пистолетом «глок» в одной из них. — Правда, место не слишком подобающее. В последний раз мы с тобой встречались в церкви, помнишь? Во время чужой свадьбы. — Я и не смог бы это забыть, — хмыкает Сокджин. — Ты перерезал глотку священнику. Не скажу, что профессионально, но вполне неплохо. Кажется, твой новый учитель довольно дерзкий. — Его я тоже убил. Болтал слишком много в последнее время, сам знаешь, что это непростительно. — Чонгук слегка склоняет голову и наконец опускает руки. Его лицо искажается гримасой боли, но всего на миг. — Тебе все равно не будет равных, хён. Никогда. Сколько бы я не искал, таких больше нет. Сокджин криво усмехается и рывком выдергивает второй ствол из кобуры на груди. Единственная пуля в обойме мнит себя хедлайнером этой ночи. Выгравированные инициалы «JK» на корпусе едва не обжигают ладонь. Сокджин почти чувствует это. Возможно, потому, что он берёг эту пулю долгие месяцы. И сейчас, когда пришло время использовать ее, он чувствует, что сделал бы что угодно, чтобы это перестало быть необходимым. Ведь это Чонгук. Его маленький Гуки. Его ДжейКей. Невероятно. Сокджин подготовил отдельный ствол для этого человека. — Пристрелишь меня? — догадывается Чонгук, опуская взгляд на чужую руку, когда пальцы Сокджина сжимают пистолет еще крепче. — Раньше ты обещал защищать меня. Всегда. Как же так вышло, хён? — Даже не начинай, — обрывает Сокджин и резко поднимает руку. Теперь дуло смотрит прямо в чужое лицо. — И я тебе давно не хён. Никак не избавишься от привычки называть меня так? Тебе давно не пятнадцать, Чонгук. На миг Чонгук выглядит оскорбленным: — Пятнадцать, — эхом повторяет он. — Тогда ты впервые дал мне оружие. Я помню тот день. Мы стреляли по жестяным банкам в лесу несколько часов подряд. А потом банки превратились в людей. Сокджин обречённо усмехается, но в действительности ему совсем не смешно. К этому времени запах крови и подступающего разложения чужих тел заполнил собой весь воздух. Дышать нечем, рубашка прилипла к груди и воняет, но перед глазами только Чонгук. Мальчишка без семьи, которому пятнадцать, который собирает гильзы и прячет в дальний ящик в комнате хёна. Чонгук знает, что хён никогда не будет обыскивать собственную комнату, поэтому не найдет и не станет ругаться. Сокджин давно догадался, но все равно не запрещает Чонгуку. Потому что это Чонгук. Его ДжейКей. Инициалы на корпусе ствола противно впиваются в ладонь, почти с болью, когда Сокджин сжимает пистолет еще сильнее. Чонгук молчит, не говорит больше ни слова, а Сокджин чувствует, как что-то сжимается в груди. Как будто сердце решило поместиться в два квадратных сантиметра. При таком раскладе оно и не имеет права занимать больше места. Нет. Колебания его сердца больше ничего не значат. У чертовых гангстеров не должно быть чувств, потому что это всегда все портит. Сокджин должен наказывать всех своих врагов без единой эмоции на лице. Всегда. Прощение — признак слабости, а этого Сокджин не может себе позволить, потому что моментально станет добычей для всех, кто прежде его боялся. Сокджин обязан оставаться хищником. Это единственный способ выжить. Чон Чонгук давно стал врагом, которого тоже нельзя жалеть. Именно так устроен этот паршивый мир, в котором они оба существуют. — Ты перешел черту, — чеканит Сокджин, пытаясь не позволить эмоциям взять верх над рациональностью. — Не стоило лезть на чужие территории и творить всякое дерьмо. Ты не оставил мне выбора. — Какое дерьмо? Ты имеешь в виду тот бар, который я разгромил? — Чонгук шутливо закатывает глаза. — Безвкусный дизайн меня выбесил, если честно. Раньше твой вкус был гораздо лучше, хён. — Я тебе не хён, — огрызается Сокджин, вместо того чтобы выстрелить. — Ты всегда им будешь, — хмурится Чонгук. — Потому что ты вырастил меня. Я почти не помню ничего, что было до тебя, даже своих родных. Первое воспоминание связано с тобой. Первое, что я увидел в этом проклятом мире, было твое лицо. Сокджин мрачнеет еще сильнее и прекрасно чувствует, что совершает две непростительные ошибки: смотрит ему в глаза и позволяет говорить. Нельзя давать слабину и вестись на это. Чонгуку давно не пятнадцать. Чонгук давно не его маленький ДжейКей, который не знает, как правильно держать ствол. Сейчас перед ним Чонглок, бездушная скотина, уничтожившая целый провинциальный город около Сеула. Человек, который преследовал его и оставлял горы трупов из тех, кто когда-либо знал Сокджина. Человек, который разрушал все его планы, какие только мог. Это нельзя прощать. Сокджин рывком заряжает пистолет, передернув затвор — действие, которое неизбежно приведет к катастрофе. Черный взгляд Чонгука кидается на жирное дуло, как оголодавшая псина на кость. Вероятно, он замечает и дрогнувшие пальцы на спусковом крючке. Нужно всего одно движение, чтобы убить. Перед глазами Сокджина проносится сцена, как он делает это. Пытается почувствовать, насколько больно будет смотреть на застывшее навеки лицо, до единого сантиметра знакомое и родное, почти как свое собственное. Однако в реальности он и не сможет, потому что выстрел с такого близкого расстояния просто разнесет его морду точно взрывом петарды, которую приклеили к щеке. Мозги разлетятся по всему полу, забрызгают грязный бетон под ногами. И ничего не останется. Сокджин знает это заранее, потому что единственное, что может остаться — его долбаное сердце, которое будет выть в груди настолько громко, что он оглохнет. Чонгук не боится смерти. Высококлассный наемный убийца, который состоит из медных проводов и стали, не способен бояться такого относительного понятия, как смерть. Это скорее вопрос чувств, эмоций и боли, которые тянутся кардинальным разрезом с его сущностью. «Чонглок» — машина для уничтожения, разрушений, оставляющий после себя только руины. Сокджин прекрасно знает, в кого превратился ДжейКей. Возможно, если он сейчас сделает к нему шаг и решит вспороть его идеальный пиджак вместе с плотью, вскрывая ребра, то не увидит внутри ничего, кроме торчащих проводов и электрических соединений. Никакой крови, никаких чувств. И стекающая алая жидкость по его ноге — совершенно точно обманка. Что-то вроде примотанного к бедру мешочка с искусственной кровью, который создаст иллюзию того, что Чонгук все еще человек. — Стреляй, — холодно приказывает Чонгук, смотрит хищником, бесстрастно и дико. — Я не остановлюсь. Единственный твой шанс прикончить меня и убрать с пути исчезнет, как только я выйду отсюда. Сокджин знает, что это правда. Несмотря на все эти трогательные слова и даже проклятое «хён», которое пятнадцатилетний ДжейКей произносил каждый день с обожанием во взгляде, смотря на Сокджина, Чонгук — не он. Это иллюзия человека, которым он больше никогда не будет. Пыль в глаза, издевательская попытка надавить на трепетные воспоминания, подковырнуть под сердцем — да, но по-прежнему иллюзия. И в этом плане Чонгука можно понять, потому что он использует самые больные места. Враги всегда так делают. — Стреляй, — повторяет Чонгук. Не выдерживая, Сокджин резко делает последний шаг и жёстко тычет дулом пистолета под его челюсть, прямо туда, где под тонкой кожей прячется язык, барахтается и извивается, как змей, собираясь выплюнуть еще что-нибудь, что царапнёт лезвием по душе. — Не играй со мной, — рычит Сокджин слишком хрипло и низко, едва не проглатывает слова, но Чонгук все же слышит их. Темный взгляд сползает чуть ниже, очерчивая линию скул и подбородка, пока не останавливается там, где ни за что не должен был. Чонгуку было семнадцать, когда Сокджин впервые поцеловал его. Когда впервые понял, что мальчишка, которого он приютил, подобрав на улице после ужасного пожара, значит для него что-то гораздо большее, чем кто-либо. Чонгук пробрался под кожу, поселился где-то в груди, там, куда никто другой не мог добраться. Чонгук влюбил в себя Сокджина постепенно, незаметно, но настолько сильно в итоге, что отпустить его позднее было сложнее, чем оторвать от себя кусок плоти и вышвырнуть вон. Чонгуку было восемнадцать, когда Сокджин сказал ему уйти. — Стреляй, — хрипло повторяет Чонгук, не двигаясь и почти не дыша, потому что впервые за пять лет Сокджин снова близко. Сокджин делает тихий вдох, почти неслышный, и на миг прикрывает глаза. Уверенность осыпается пылью куда-то под ноги, уступая место прожигающему чувству вины. Сокджин всеми силами пытался защитить Чонгука от всего, во что вляпался сам, отгородить от преступности, вернуть возможность жить нормальной жизнью, какую он и заслуживал. Однако вместо этого именно он оставил ему огромную дыру в груди, рану, которая никогда не затянется. Это и превратило его в машину для убийств под названием «Чонглок». — Я уничтожу каждое место, которое ты любишь, — шепчет Чонгук, сглатывает и чувствует, как дуло упирается ему в глотку. — Я оставлю всё гореть в огне. Обещаю. Чонгук не боится смерти, потому что он мёртв с того самого дня, как дряхлая дверь квартиры любимого хёна захлопнулась перед его лицом. — Недавно ты почти сказал, что рад меня видеть, — выдыхает Сокджин, но все еще не делает шаг назад, позволяя запаху Чонгука и его крови пробраться в нос. — Какой двуличный. Чужое лицо перед ним искажается слабой улыбкой, однако, как и все предыдущие, она настолько искусственная, что смотреть противно. — Кто еще будет говорить о двуличности, — выплевывает Чонгук, оставляя злость в своем голосе, однако улыбка остаётся тоже. — Ты выкинул меня, как жалкого щенка на помойку, но добить не можешь. Что, думаешь, я сделаю это раньше? Резко вскидывая руку, Чонгук вытряхивает обойму из своего пистолета. Металлический магазин падает на бетонный пол с мерзотным громким звуком. Эхо разносится по всему складу и взметает вверх, к провисающей гнилой крыше, пока не исчезает окончательно. Сокджин медленно опускает взгляд. Пусто. Чонгук не оставил ни одной пули для него. Он не собирается давать отпор. Не собирался с самого начала. Чонглок, который известен во всей Корее благодаря своим садистским пыткам и массовым расстрелам, сейчас стоит без оружия и прожигает взглядом, испепеляет до молекул, пронизывает до самих костей. И Сокджин чувствует, как разрывается на куски. Внезапно бросая в сторону «глок», который Чонгук всегда носит с собой, он резко цепляется руками за Сокджина и впивается в его губы. Горькие и сухие, как наждачная бумага с пеплом. Сокджин рвано выдыхает, но Чонгук всегда был сильным — длинные пальцы сжимают окровавленную белую рубашку и едва не разрывают по швам. Он целует грязно, мокро, как в отвратительном дешёвом порно, скользит языком по дёснам и врывается внутрь, снова и снова, с жадностью. Сокджин едва не задыхается. Выгравированные инициалы «JK» впиваются в ладонь, сдирают кожу до крови, пока Сокджин сжимает проклятый пистолет еще сильнее. Он напоминает ему о том, что он обязан сделать, что не просто так пришел сюда, однако в голове неожиданно пусто, словно оттуда выкачали все мысли. Язык Чонгука выстреливает током в органы, поражает все тончайшие ткани внутри, выкручивает Сокджина, выворачивает наружу все страхи, истощает, как яд. Невыносимо целовать его снова. Невыносимо точно так же, как и понимать, что хочется делать это всегда. Сокджин отстраняется резко, рывком, как будто его огрели лопатой по лицу. Дыхание быстрое, рваное и горячее, внутри что-то щемит, разрывает гранатой все живое, то, что он так старательно отгораживал от чужих глаз — человеческие чувства. Слишком давно они были скрыты за бетонными стенами, которые он сам и воздвиг, чтобы спрятать. Слишком давно никто не прикасался к нему так, чтобы до мурашек, до покалывающих кожу спазмов. Быстро дыша, Сокджин не замечает, что дрожит. Пальцы, сомкнутые вокруг оружия, сжимают настолько крепко, что корпус едва не покрывается трещинами. Чонгук всегда мог дотронуться до живого. Отыскать вход туда, где билось сердце Сокджина, когда все вокруг сомневались в том, что оно у него вообще есть. — Твои чувства делают тебя слабым, — медленно шепчет Чонгук, после чего показательно облизывает губы, проходится кончиком языка по нижней. В своих лучших издевательских манерах. Сокджин не повторяет за ним, но все равно чувствует неповторимый и вместе с тем отвратительный привкус. Именно тот, которым всегда обладал Чонгук — эту горечь не спутать ни с чем. В голове немного шумит. Как будто вместе со слюной Чонгук впрыснул яд ему в рот. — Ты больше никогда не сделаешь это снова, — ровно говорит Сокджин, пока голос предательски не сбивается на последнем слове. Он резко поднимает руку со стволом. — Не верю, — издевается Чонгук. — Ты знал, что я стану проблемой, но не прикончил меня тогда. Как будто хотел посмотреть, как быстро я сдохну на улице. Посмотрел?! Крик оглушает хуже сирены от сработавшей сигнализации. Сокджин дышит шумно, яростно, глаза налиты кровью. Слова отскакивают эхом от высоких стен и возвращаются обратно ему в лицо, как пощечина. Рука с пистолетом дрожит. Мышцы почти сводит мерзкой судорогой. — Стреляй! — кричит Чонгук, надрывая связки, брызжет слюной, задыхаясь от внезапных едких чувств. И вдруг разводит руки в стороны, распахивая грудь. Пиджак скатывается на плечах, рубашка липнет от крови прямо к телу, где трепещет сердце. Сокджин впивается в него взглядом, не моргает, напрягается каждой клеточкой тела. Чужой силуэт едва не расплывается перед глазами. Смрад разложения щиплет ноздри, запах крови не позволяет сделать полный вдох. Лёгкие выплевывают последние сгустки воздуха обратно в горло, отказываясь впитывать эту вонь. В голове шумит громко, истошно, невыносимо. Сокджин никогда прежде так себя не чувствовал. Ни перед одним человеком, которого собирался прикончить. Никогда. Проклятое сердце бьется слишком быстро, почти проламывает ребра, пока не слышится тихое: — Хён. Прекратив кричать и выплевывать ругательства, Чонгук понижает голос, однако в этой тишине даже шепот кажется громче взорвавшейся бомбы. Черные глаза стекленеют, красочно блестят разрушением мегаполиса в его груди. Стальная маска под названием «Чонглок» трескается с жутким звуком, отваливается от его лица и падает под ноги. Теперь это кусок искореженного металла, броня, что рассыпалась. Сокджин дышит истерически, раздувая ноздри, но не смеет отводить взгляд. В это мгновение Чонгук превращается в того самого мальчишку, который все еще живет где-то в его груди. ДжейКей. Его маленький Гуки. Его ДжейКей. Сокджин не может на это смотреть. Чонгук с этим детским взглядом, который имел только ДжейКей, способен заставить Сокджина разлететься на тысячи осколков и простить ему всё на свете, даже то, что поклялся никому не прощать. Именно поэтому нельзя позволять ему говорить дальше. Любое из его последующих слов Сокджин не должен услышать, потому что простит. Обязательно, в ту же секунду простит. И решит всё исправить. Бросится к нему, прижмет к себе настолько сильно, насколько сможет, и больше никогда не отпустит. Больше никогда не закроет дверь перед родным лицом. Нет. Нельзя. Чонгук не должен больше издать ни единого звука. Едва приоткрыв рот, Чонгук собирается сказать еще что-нибудь, что выпотрошит всё внутри Сокджина, однако не успевает. Выстрел оглушает до шума в голове. Молчать. Белые от напряжения пальцы сжимают дрогнувший ствол изо всех сил, до боли, до крови на разодранной коже. Выгравированные инициалы «JK» давно впились клеймом в ладонь. И время как будто остановилось, замерло на этой самой секунде, застыло неподвижно прямо перед глазами. Через десять секунд и даже через пятьдесят он все еще не осознает, что сделал. Продолжая слепо смотреть туда, где только что стоял Чонгук, Сокджин едва дышит, но не двигается. Легкий дымок из дула размывает картину перед глазами. Ужас ползет по гортани вверх, подступает к горлу, перекрывая любые пути кислорода в легкие. Внутри него больше ничего нет. Свет погас, нервы разорвало, как тонкие нити проводов, и не склеить их больше, не заставить работать. Кожа покрывается холодом, ноги едва не подкашивает от медленно подступающего осознания. Сокджин не двигается. Не дрожит и не кричит, лишь рвано выдыхает ртом, срывая единственный тихий стон, который разрывает горло изнутри. Все проблемы можно было решить. Все ошибки — исправить. Вернуть все назад, изменить, перечеркнуть тот самый день, когда дряхлая дверь захлопнулась перед покрасневшим от слёз лицом. Не отпустить его. Не позволить уйти, не заставить давиться болью и обидой на хёна, не воспроизводить звук проклятой закрывающейся двери в голове. Не позволить мальчишке уничтожить все свои трепетные чувства к старшему, чтобы он не потратил свою жизнь на ненависть к нему. Не отпустить. Не позволить уйти. Не заставить ненавидеть их обоих. Дымящийся ствол вываливается из руки и падает на пол с громыхающим звуком. Сокджин не вздрагивает. Медленно опуская глаза, он цепляется взглядом за лежащее тело. Мутная лужа крови расползается по бетону, увеличивается в размерах, пропитывает дорогой черный пиджак и брюки. И от этой картины сердце действительно начинает выть в груди. Настолько громко, что Сокджин не слышит больше ничего, даже собственных мыслей. Только противный, невыносимый, оглушающий вой. А потом мозг снова повторяет в голове то тихое, разрывающее на куски «хён». Все можно исправить, кроме одного — Чонгука больше нет.