Санкта из снов ли?

Шерстяная обувь успела промокнуть в веренице луж, которых понаделала ранняя весна. Зелёные краски, покрытые коркой льда, весело разукрашивали серую местность здесь. Вот только здесь это где? Мальчик не знал, да и не хотел знать. Столько названий обветшалых деревень и городов насчитывалось в голове, что становилось тошно. Он не видел смысла запоминать и это – очередное, одно из многих; не так долго и селение останется за его с матерью спинами. Оно – просто капля в океане жизни, который никогда не иссохнет – его воды будут полниться и поглощать всё новые участки, пока сам мальчик не захлебнётся. Его угольно-чёрные волосы отросли, и мама ещё не обстригла их, поэтому мальчик с недовольством на лице откидывал прядки, лезшие на глаза. Откуда-то раздавалось сладкое пение неизвестных птиц, но мальчику дела до этого не было. Чтобы студеный ветер не кусал, по дороге он кутался в шубёнку, больше его раза в два, с грубой меховой подкладкой – мама её прихватила сувениром из их последнего убежища. Вспоминая, мальчик хмурился пуще прежнего, когда перед глазами оживало улыбчивое лицо Анники, а затем его тело мощной оковой уже сдерживал лёд, страх и горечь предательства ползли по позвоночнику мерзким холодом. Тогда он поклялся, что больше не допустит такого – не будет бояться. Бояться будут его. Так и только так он сможет выжить, будучи усилителем, что значит ходячей мишенью. Пару недель назад он верил, лелеял малую надежду, сокрытую от матери, что сможет быть обычным мальчиком и подружиться с детьми; что есть в этом опасном мире те, кто увидит в нём такого же ребёнка, который хочет общаться и веселиться – не усилителя, не кости под кожей, что только и годятся висеть мёртвым трофеем на шее или руке. Мальчик ослушался ярых остережений матери, дни и ночи буравящих иголками разум, вложенных фундаментально. Недостаточно. Мальчик поплатился детской верой, треснувшей сухой ветвью под ногами. Он сел на сырой от утренней росы валун, зная, что толстая шубёнка не даст ему намокнуть. Сел и окружил себя защитой и отрадой – тенями и чернотой из самих глубин своего естества. Плотным коконом бабочки они заслонили мальчика, укутали шелковистостью одеял, каких нет нигде на свете. Ныне его друзья тени, они же и вечные спутники, наречённые бок о бок скитаться. Они станут его оружием и орудием гибели врагов, выкованным ничем иным как ненавистью беззвёздной ночи и клятвой, подпитываемой кладезем силы, что однажды выплеснется в мир. Судный день наступит. Было так тихо и одиноко – прекрасно. «Больно?» – шепнула незажившая рана внутри маленького тельца. Метнулись щупальца теней залатать пробоину, покрывая коркой. Гнойной. «Совсем нет» – ответил мальчик, чувствуя морозный след в области груди. Рядом с именем, высеченным на сердце. Ни голый полукруг сосен, ни близкий ручей не виднелись сквозь сотворённую мальчиком дымку. Хотел раствориться и позабыться в ней, да не мог. Он был один. «Привыкай» – рявкнул грубый голос, лай тьмы и стали. Мальчик не узнал его – привыкнет. Острый жгучий луч, как лезвие, вторгся внутрь, на миг нарушив целостность обители. Тонкой трещиной её расколов. И улизнул обратно. Мальчик руками вниз смахнул, и личная завеса спала – кулиса, за которой ждал незваный зритель. В паре шагов от мальчика стояла девочка. Её волосы лились чистым серебром и снегом – такого цвета мальчик ещё не видел. Будто ореолом, меткой святых окаймляли пунцовое личико. Пышными хлопьями вздымались белые ресницы над медовыми пуговками глаз. На девочке было платьице серого цвета, а поверх него – вязаная жилетка, что походила, скорее, на мешок. Мальчик нахмурил брови, задумываясь, не холодно ли ей. Но с чего бы ему вообще рассматривать эту странную, неизвестно откуда взявшуюся девочку? Ему бы уйти, да побыстрее, или вовсе прогнать её. Пока он думал, что сказать, девочка-снежинка опередила его: — Почему ты их убрал? Мальчик сразу насторожился – не учуяла ли девочка его силы, что означало бы трагичный для неё конец. Одна и в такой глуши. Ему бы даже стало её жаль. Но, может, она не гриш. А даже если и гриш, то ничего не почувствовала и не заметила. Такое же возможно? Коснулась она не самого мальчика, а его теней. — Почему ты их потрогала? Девочка наклонила голову. Она будто всё ещё любовалась тем, что исчезло по мановению рук. — Они красивые. Живые, как змейки. Мальчик скривился. Его тени не какие-то мерзкие склизкие существа. — Уходи, — сказал он, подражая строгому тону матери. — Покажи их ещё разочек, — стояла на своём девочка. «Упрямая, как курицы-хохлатки в загонах Сикурзоя», — подумал мальчик и почти улыбнулся. Но промолчал. Если она не уйдёт, ему придётся заставить её. Его «змейки» могут и кусаться. — Ладно, — девочка начала отходить назад, и он уже было подумал, что она бросила свою затею разговорить хмурого мальчика с глазами цвета дождевых туч. — Я покажу тебе тогда свой секрет. Девочка вдруг выпрямила перед собой руки, сложив их ладонь к ладони, и мальчик удивлённо подался вперёд. — Что ты делаешь? — спросил он, видя, как девочка закрыла глаза и её реснички затрепетали. Комок света показался между её ладоней, и вокруг стало теплее. Мальчик больше не мёрз и не кутался в свою шубёнку. Его глаза прояснились, как грозовое небо после бури, а сливочное сияние всё росло в размерах. Девочка забавно открыла один глазик и улыбнулась, смотря на сотворённое. Одно солнце высилось вверху, а второе находилось прямо у неё в руках. Мальчик спрыгнул с валуна и зашагал к девочке, манимый неведомой ниточкой, что появилась из ничего. Тонкой, хрупкой, как и сама девочка. Светлой и тёплой, как кипячёное молоко. Глаза мальчика слезились от яркого свечения, но отвлечься он не мог. Девочка же, чьи руки едва дрожали, довольно задирала носик, ничуть не щурясь. Теперь она держала шар света одной рукой, как большую фрикадельку на тарелочке, а пальцами другой выводила узоры по воздуху. Кусочки шара отделялись и сияющими лентами взлетали ввысь – к своему главному хозяину. Парочка в виде идеально ровных снежков устремилась к мальчику. Он протянул ладошкой вверх руку, и те осели пушистым касанием. Мягче, чем его тени. Мальчику осточертели зимы, когда они с матерью еле передвигались по заснеженным склонам гор и переплетением тропинок; когда от снега мокли одежды, а тело превращалось в сосульку. Но сейчас, держа снежки, он снова поверил в красоту сказки, что давно читала Мадрая*. — Они могли бы подружиться, — вдруг сказала девочка. Мальчик посмотрел на неё и открыл недоумённо рот. Девочка хихикнула. — Мои солнца и твои змейки. Как и мы. Мальчик захлопал чёрными ресницами, не зная, что сказать. Девочка не была похожа ни на одного ребёнка, который когда-то встречался ему. Она излучала свет и радость подобно своему дару. Ужасы настоящего мира за пределами селения без имени не запятнали белизну её души. Снежки растворились, и девочка опустила руки, стряхивая их. А мальчик всё стоял оробело. — Увидимся здесь завтра, — напоследок сверкнула улыбкой девочка. И прежде, чем скрыться из виду, огласила вторую тайну: — Я Алина.