обещай.

любить мэтта - всё равно, что гореть. гореть самозабвенно и паскудно-долго. лететь в пропасть, зажмурив глаза и раскинув руки. ломая рёбра о выступы скал и обращаясь в столетний пепел. «я люблю тебя.» как удар под дых. распирающий изнутри, пробирающий солнечное сплетение невыносимой тупой болью. резко и незамедлительно, с неизменным холодком в сощуренных карих глазах. его грубо швыряют через плечо на пыльный бетонный пол, встряхивают за плечи, роняют под симфонию хруста переломанных конечностей. оставляя сплёвывать липкую вязкую кровь и задыхаться от глухого безвыходного отчаяния. он снова совсем один, снова брошен на растерзание самому себе в этой чёртовой бездне. обручён на заставленной барахлом спальне-гостиной и плохо работающем обогревателе. обречён. мозг раз за разом прокручивает в голове события той самой ночи. первой и последней ночи. ночи, которая окровавленным осколком в самое сердце и пылью в лёгких. прокручивает, как заевшую виниловую пластинку, как моток пушистой меланжевой пряжи. нитки путают распотрошённые концы, оплетают каждый вскрик. оплетают каждый шорох, каждую царапину на тонкой пелене белой кожи. несладко живётся в заложниках получаса? ёбаный эффект бабочки. он утирает тыльной стороной ладони прозрачный слезливый бисер и закашливается. в комнате душно. надо бы проветривать почаще. надо бы. холодный пол обжигает босые ступни, полосатый шерстяной свитер царапает позвонки. голова раскалывается от всепоглощающего наваждения духоты, словно нарочно игнорируя запитые остывшим чёрным чаем из пакетиков четыре таблетки анальгина. мутит и морозит. в который раз за утро. ему не привыкать. «я люблю тебя.» эта ночь была единственной, когда от его прикосновений не хотелось бы отмыться. не хотелось бы стереть с себя мокрые следы поцелуев, не хотелось бы драть кожу мочалкой до лихорадочной красноты. его руки были родными. пусть считанные мгновения, пойманные в пробивающемся сквозь фарфоровый тюль занавесок лунном свете. его руки - Дом. Дом с большой буквы - тот, который мелло так стремился обрести, безуспешно оступаясь и падая на первой же ступеньке. ⁃ я люблю тебя, - бормочет мэтт, склоняясь над ним. мэтт зацеловывает лицо мелло. фиолетовые круги под глазами, оставленный бритвой на правой щеке порез. лоб, скулы, подбородок. его волосы пахнут дешёвыми сигаретами и шампунем - кажется, лаймовым. мелло уже и не вспомнит. случайностей не бывает. никогда не бывает. неслучайно ноют лопатки, неслучайно колотится сердце, неслучайно. мелло хочется верить в это. ⁃ пообещай мне, - слова срываются в стон. он тянется к губам мэтта. обвивает ногами талию. больно. по венам, кажется, пускают все двести двадцать. мэтт - его электричество. любить мэтта - совать мокрые пальцы в блядскую розетку. ритмичные толчки и скрип продавленного дивана. мэтт держит его за руки. хочется кричать, хочется кричать, раздирая глотку, зажав уши и съёжившись от страха. чувствовать его плоть в себе, чувствовать себя рядом с ним. касаться, целовать, жаться ближе, как забитая дворовая собака. ⁃ пообещай мне, что никогда не уйдёшь. в ту ночь они влюблены. они действительно влюблены. трухлявая иллюзия счастья. они кончают почти одновременно и засыпают под утро в объятиях на всё том же продавленном диване. в ту ночь признания на кончике языка звучат не так наигранно-фальшиво. а затем всё встаёт на свои места. как прежде, по накатанной. по треклятой закономерности. отрава в горле и потные ладошки на узких бёдрах. три ложки сахара в чай ранним утром и беспечно смятые простыни. десять часов на смене и секс на подоконнике пыльной прокуренной однушки. мелло совершенно точно знает, что завтра будет всё то же самое. завтра будет подъём в шесть и тупая, не собирающаяся сдавать позиции боль в затылке. будет гул тату-машинки и град чернильных капель на застеленном плёнкой столе, и вечно что-то бормочущий назойливый радиоприёмник, и рокот мотоциклетного мотора. и мэтт - всё тот же самый. глупо верить, что когда-нибудь будет иначе. глупо, но мелло хочется. глупо тешить себя надеждами. мелло кое-как подавляет рвотные позывы и тщетно силится убедить себя, что той ночью, когда мэтт сказал, что любит, он не солгал.