Static scream.

      

***

             Соулмейты. Юнги практически ненавидел это слово и само существование таковых. И нет, все его друзья не были с детства раскиданы по парочкам, все они, пятнадцатилетние подростки, пока ещё находились в неведении, так как объявлялась предназначенная тебе пара ровно в ту минуту, как тебе наступало шестнадцать. В один момент в телефоне загоралось уведомление о новом контакте с именем соулмейта и, если же тому также исполнилось шестнадцать и больше, то кнопка звонка светилась зелёным, открывая предназначенным возможность, наконец, узнать друг друга. А если же соулмейт был нескольким младше, то цифры оказывались недоступны вплоть до времени его «назначения». Юнги родился в 23:55. И, вероятно, это должно было расстроить его потому, как он узнает имя своей пары не с самого утра или днём, в качестве своеобразного подарка, а под конец дня. Однако, это последнее, что волновало парнишку. Куда больше его расстраивал сам факт того, что откуда ни возьмись, в его сердце появятся чувства к абсолютно незнакомому человеку, а у того к нему. Что это будет не его собственный выбор, а что-то данное неизвестностью, и поди знай: хорош ли человек на той стороне? То, что также думала и его «половина» расстраивало не меньше. Он ведь, наверняка, тоже для кого-то был не хорош собой, не шибко умён, не интересен, не привлекателен сексуально и вообще…что это за любовь такая, которую тебе буквально вкладывают в руки и заставляют прожить всю жизнь? Юнги подпирает щёку кулаком, пока сидит за своим письменным столом, и уставляется скучающим взглядом в графический планшет. Он вспоминает одну и ту же ситуацию из детства всё чаще. В его десятый день рождения родители затащили его в Макдоналдс после парка аттракционов, чтобы побаловать храброго мальчика за то, что он совершенно бесстрашно прошёл комнату из кривых зеркал. Тогда Юнги заказал хэппи мил, в надежде, что получит красивую фигурку Бэтмана. Но, увы, попался ему совершенно скучный и не интересный, для него, Зелёный Фонарь. И нет, Хэл Джордан вовсе не был плох, как герой. Он был добрым, понимающим, умным, дружил с забавным Барри Алленом, и вообще имел много ещё каких хороших качеств и классную супер-силу. Но он не был Бэтманом. Которого так любил Юнги. Стоит ли говорить ещё что-то о том, как парнишка относится к соулмейтству? Юнги вздыхает и вплетается пальцами в тёмные кудри, слегка оттягивая их и жмурясь от неприятных ощущений. Он удобнее перехватывает стилус и начинает водить бездумные линии, пока не понимает, что они постепенно превращаются в очертания человека. Пока из-под пера выходят длинные ноги и узкая талия, Юнги думает о том, будет ли его соулмейт также сильно любить рисование, как и он? А музыка? Фильмы? Что, если Вселенная решит подшутить и приставит к нему до конца его дней какое-то брюзжащее существо, недовольное тем, как неровно он дышит во сне? И наяву. Парнишка ёжится, пересаживаясь в кресле и подгибая под себя теперь уже правую ногу, потому как левая успела затечь и теперь неприятно колола. Он упирается подбородком в колено, чуть склоняя голову и закрашивая тёмным копну волос. Мысли Юнги плавно переносятся к подаркам. Его день рождения уже завтра и, конечно же, ему интересно, что в этот раз подарят родители? Хосок с Намджуном. Притащит ли очередной подарок одноклассница, не знающая слова «нет» и видящая своим соулмейтом только его? Но всё неизбежно возвращается к одному. Юнги цокает языком, недовольно вздыхая и оглядывая рисунок. Будет ли его предназначенный хоть немного похожим на всех, кого он рисует? Может Вселенная всё же не так зла и коварна и, видя его идеалы, отправит ему кого-то такого же? Милого, с загадочным и глубоким взглядом янтарных глаз, с мягкими щеками и нежной кожей? Любящего рисовать в тишине, читать на поляне за домом и считать звёзды в особо бессонные ночи? Но мечты так и останутся мечтами. И Юнги знает это, когда ставит новый рисунок на заставку мобильного, чтобы сменить надоевший предыдущий со светловолосым юношей в клетчатой юбке. Он падает на спину на кровать и звонко разгрызает чупа-чупс, что лениво гонял до этого во рту. Полночь прямо над головой нарисованного мальчика смотрит на него будто бы с насмешкой. Четыре ноля словно смеются над ним и его бредовыми мыслями, ведь никто и ничего не может изменить в этом мироздании. Так, с телефоном в руке и неприятной тяжестью на сердце, Юнги засыпает, впервые не испытывая радости от предстоящего дня рождения.       

***

             — Хос, ты совершенно не должен находиться со мной в этот момент, ты ведь знаешь это? — вздыхает Юнги, усаживаясь на край своей кровати и едва не роняя из рук тарелку с куском торта, в который была неосторожно воткнута вилка.       — Как же, хён! Ты первый из нас всех, наконец, узнаешь имя соулмейта, а может и не только! Я хочу быть рядом в такой важный момент, — расширяет глаза Хосок, размахивая руками и крутясь в компьютерном кресле старшего.       — Да признайся, что тебе просто интересно, как эта магия работает, — фырчит брюнет, запихивая в себя очередную порцию шоколадного безобразия, приготовленного его мамой.       — Не без этого, — согласно кивает младший, расплываясь вдруг в яркой улыбке. — Как думаешь, это девушка или парень?       — А не всё ли равно?       — Пожалуй, ты прав. Но интересно чисто…просто интересно.       — Это как угадывать пол ребёнка, — жмёт плечами Юнги. — Никогда не узнаешь точно, пока он не родится, ведь даже УЗИ часто лгут.       — Но ты всё равно рад любому, лишь бы был здоровый? — понимающе мычит Хосок, задумываясь над этим.       — Типа того.       — Где твой телефон, хён? Нужно включить его и положить на видное место! Юнги даже не успевает махнуть рукой в сторону своего рюкзака, как младший уже достаёт мобильный из бокового кармана.       — Представить не могу, каково людям, которые хотели бы кого-то определённого, — тянет он, снимая блокировку.       — Ну ты же не оставишь ребёнка в доме малютки лишь потому, что он не того пола, как ты хотел? С соулмейтом та же ситуация.       — Это звучит не романтично, когда это говоришь ты, хён, — морщится Хосок, разглядывая рисунок. — Новый? Ты не выставлял.       — Могу же я хоть иногда рисовать в стол, а не для инстаграма?       — Я бы хотел, чтобы мой предназначенный тоже любил танцы. Не знаю, что буду делать с кем-то далёким от этого.       — Будешь учить и показывать новый дивный мир.       — Ага, или плюну на это и уеду жить в горы, — дует губы Хосок, поджимая колени к груди и обнимая их руками. — Знаешь, до этого дня я и правда думал, что это всё так романтично, здорово. Тебе не нужно тратить годы на поиски того самого. Любимого и единственного. Но…это грустно.       — Это будет не так грустно, если твой соулмейт — это адекватный и увлекающийся человек.       — А если…ты когда-нибудь думал, что это может быть какой-то убийца?       — Мама говорила, что люди, попадающие в тюрьму стираются из базы и никогда не появляются в ней, так что такой шанс…ну примерно ноль к нулю.       — Попадающие в тюрьму, — повторяет Хосок. — А сколько тех, кто бродит на свободе? А браконьеры? А просто хулиганы? Вспомни хотя бы Доёна, который выпустился в том году. Парней обоих бросает в дрожь. У Юнги даже торт больше в горло не лезет.       — И ведь даже у него есть соулмейт, — вздыхает он, отставляя тарелку на стол.       — Живущий, к счастью, на другом конце Кореи, — смеётся Хосок, перебираясь на кровать старшего и закутываясь в лежащий рядом плед так, что остались лишь макушка да глаза.       — И к нашему общему счастью Доён слишком ленив, чтобы ехать за ним и предпочёл просто умереть.       — Как думаешь, — голос младшего звучит приглушённо и очень уж расстроенно; — как это происходит? Юнги хватает со стола телефон, укладывая его между собой и Хосоком, и сам опрокидывается на спину, складывая руки в замок на груди.       — Мама говорила, что ты сильно страдаешь. И это случается так медленно, словно тебя четвертуют по миллиметру в час.       — Звучит отвратно.       — Ага, — вздыхает Юнги, уставляясь в потолок. — Мне даже кажется, что лучше умереть, если я вдруг узнаю, что мой соулмейт кто-то такой же, как Доён.       — Но ведь…слушай, мы говорим, что это здорово и, что его соулу повезло, что он к нему не поехал, — кряхтя, Хосок укладывается рядом со старшим. — Но ведь…он тоже умрёт.       — Да.       — И тебе не жаль его?       — Это неизбежно, Хос, пойми. Да, Доён дерьмово поступает, но…но вот такой он человек. И вот так вот устроена наша жизнь. Что кто-то сначала решает, кого нам любить, а потом этот кто-то, или ты, какого-то чёрта в праве решить судьбу чужой жизни.       — Ну вот теперь мне больше не грустно. Теперь мне просто страшно.       — Не переживай, — Юнги переворачивается на бок, проверяя время на телефоне. — До твоего дня рождения ещё полгода. Вдруг за это время Вселенная расщепит нас раньше? Он улыбается, стараясь подбодрить друга, но тот лишь злобно хмурится и бьёт его кулаком в плечо. А часы, тем временем, показывают 23:55.       — Боже, — шепчет Юнги, не отрывая взгляда от экрана.       — Что?! — вскакивает младший, тут же уставляясь в телефон. — Почему там пусто? Ты родился в другой день? Мы всё это время праздновали твой ложный день рождения? Тебе сегодня пятнадцать?       — Да тише ты, Хос. Юнги и сам не понимает, что происходит. Он медленно садится на кровати, беря мобильный в руки и склоняя голову. Тянет пальцем по экрану вниз, чтобы открыть шторку с приложениями, но ничего. Никаких уведомлений, звонков и прочего.       — Может надо зайти в контакты и он подсветится?       — Нет, — качает головой брюнет. — Мама говорила, что оно появляется сразу. В тот же момент, он едва не роняет гаджет, когда индикатор вдруг загорается белым и вспыхивает так, словно у него есть непрочитанное сообщение.       — Что это? — охает Хосок, не шевелясь.       — Уведомление, полагаю? — Юнги всё же решается заглянуть в сообщения, но там пусто. В контактах и других мессенджерах так же зияла пустота.       — Но оно горит.       — Надо перезагрузить.       — Стой! А вдруг пока ты перезагружаешь, там появится имя и…       — И оно появится вновь, Хос, нужно что-то сделать. Юнги сводит брови к переносице, обкусывая ноготь на большом пальце, пока перезагружает мобильный, и думает о том, что давно нужно было выпросить у родителей новый. Этот, видимо, совсем уже ни к чёрту.       — А бывало ли…ну, знаешь… — начинает Хосок, но мгновенно замолкает под брошенным на него злым взглядом.       — Не бывало. Это сказки всё, как про русалок. Он сжимает крепко телефон в руке, вводя пин-код, и буравит взглядом янтарные глаза на заставке, пока система прогружается, являя по одной все папки и приложения. Индикатор почти сразу начинает мигать, но ни через пять минут, ни через десять, ни даже через полчаса тщетных попыток, новый контакт в адресной книге не появляется.       — Наверное, нужно разбудить маму, — шепчет младший, поджимая губы и касаясь ладонью плеча Юнги.       — Вселенная всё слышит, да? — горько усмехается тот, проводя пальцем по экрану. — Я так сильно не хотел соулмейта, что мне его не досталось. Здорово, правда?       — Брось, хён, ничего не здорово, — мотает головой Хосок. — Может у него нет телефона? Или он в ремонте? Да что угодно может быть, не горячись так…индикатор же работает? Работает. Значит…просто какой-то сбой.       — Во мне.       — Хён…       — Давай ложиться спать, Хос? — Юнги отшвыривает мобильный на свою сумку и обкусывает нервно губы, начиная расстилать кровать. — Завтра в школу рано, мы засиделись.       — Хён, давай расскажем твоей маме, а? Нужно что-то сделать…       — Не нужно. Ничего не нужно. Значит так надо. Я же этого и хотел? Я в порядке. Давай спать. Однако уснуть в ту ночь Юнги почти не удаётся, пока он, словно загипнотизированный, разглядывал горящий белым индикатор на телефоне.       

***

       4 года спустя.       Чимин рассматривает спящего Юнги, пробегаясь взглядом по длинным ресницам и тёмным кругам под глазами. Брюнет постоянно сидит допоздна, горбя спину над очередным проектом или просто своим рисунком, а после засыпает, забывая выключать даже свет в спальне. Вот и сейчас он уснул полулёжа на кровати, с планшетом на животе и телефоном рядом. По обыкновению, на заставке очередной его рисунок, только теперь, спустя столько лет, доработанный до мельчайших деталей. Теперь это не просто несколько абстрактных линий и мазков, с намёком на длинноногого юношу, теперь это весьма популярный среди его подписчиков персонаж, за жизнью которого так любят наблюдать. Ведь Юнги вкладывает в него всю жизнь свою собственную. Любимое блюдо, цвет волос и забавные шутки: это всё, чем живёт его герой. Это всё, чем живёт сам брюнет. Он планирует по завершению университета выпускать целый арт-бук с историями о его персонаже. Планирует пойти работать в известное издательство комиксов. Планирует посетить парочку городов Европы и встретиться там со старыми друзьями по переписке. Единственное, чего Юнги не планирует — это отмечать свой двадцатый день рождения, мечтая закрыться в комнате, выключить всё и рисовать до ночи. И Чимин его в этом, безусловно, поддержит. Он тоже не любит шумные вечеринки, выпивку и всё примыкающее. Он тоже любит больше мягкую кровать и ленивые фильмы. А ещё, он безусловно любит Юнги. Его шутки, мягкий смех и блестящие тёмные глаза. Бледную кожу, открытую улыбку и то, как он постоянно дёргает от нервов свои тёмные кудри. Но больше всего то, как любовно он смотрит в ответ, как проводит пальцами по скулам и пухлым губам. Как морщит нос в ответ на широкую улыбку, от которой круглеют щёки. Как заботливо поправляет волосы и одежду. Да и как не любить собственного создателя? Чимин бы вздохнул, если б мог, но он может лишь быть благодарным Юнги за то, что тот в очередной раз забыл заблокировать телефон. Такие моменты были не редки, но всё равно ценны. За все четыре года Чимин так и не смог насмотреться на того, кого не мог коснуться. Оживая по-новому в каждом новом рисунке брюнета, он, как только на его новом лице появлялись глаза, с упоением рассматривал то, каким Юнги в тот момент был. С сигаретой ли, зажатой в зубах, с крошечным хвостиком на макушке, из которого то и дело выбивались вьющиеся прядки, полуобнажённый, в растянутой футболке или свитере с горлом. Он обожал разглядывать Юнги, пока тот монотонно выводил линии его нового наряда, позы и поворота головы. Детали вокруг. О, да, Чимин особенно любил, когда Юнги часами вырисовывал фон. Он мог смотреть на него целую вечность. Единственный момент, который Чимин не любил, мрачнея душой каждый раз: когда брюнет вырисовывал его с грустным взглядом куда-то вдаль. Тогда он рассматривал отстранённо пустующую часть комнаты общежития, полку с редкими книгами и отрывающийся лист обоев. И ждал, пока Юнги закроет рисунок и снова разблокирует телефон, чтобы он мог насладиться им вдоволь сквозь мешающую пелену различных приложений. Единственный момент, который Чимин ненавидел всем своим несуществующим естеством, как только мог: когда телефон оставался не заблокированным в моменты встреч Юнги с кем бы то ни было. Стоны, шлепки, чмоканье, шипение — всё, что Чимин предпочёл бы либо не слышать никогда, либо слышать лишь тогда, когда Юнги смотрит на него на экране. Прогнувшаяся спина, закушенная губа и запрокинутая голова — всё то, что Чимин предпочёл бы либо не видеть никогда, либо видеть над собой. Или под. Но увы. Всё, что ему оставалось — лишь кричать внутри себя беззвучно и ждать, когда всё закончится, взмокшее тело упадёт на кровать, а скользкий палец, наконец, заблокирует телефон и закроет ему глаза и уши. Самым прекрасным и самым страшным проклятием существования Чимина — было жить везде и сразу. Когда заблокирован телефон, он существовал на заставке ноутбука, разглядывая пустую комнату, когда Юнги был на парах. Если выключен компьютер, то всегда был включён телефон, хоть и за иконками других приложений или какой-то игрой, и было немного хуже видно брюнета в приглушённом свете экрана. А, когда не работало ни то, ни другое, Юнги почти всегда занимался его новыми рисунками. Чимин обожал…жить. В редкие моменты, хоть такие и тоже случались, он видел лишь темноту и ощущал абсолютное ничего. Тогда он даже не слышал Юнги и бесконечно боялся, что так и останется навсегда. Он даже считать не мог, потому что знал, что возможности его счёта уйдут в далёкое никуда, а состояние его не изменится. Зияющая пустота и гнетущая тьма. И так, пока перед его глазами вновь, наконец, не появлялось любимое и родное лицо со всё более тёмными и глубокими мешками под глазами. С ещё больше посеревшей кожей. И очередной тлеющей в зубах сигаретой. Чимин не знал, как ему помочь. Чимин и себе-то помочь ничем не мог. Особенно теперь, когда он знает о соулмейтах. В одну из привычных ночёвок с Хосоком, неделю назад, Юнги, лениво рисуя Чимина в летящей пижаме, так не кстати вспомнил своё шестнадцатилетие. Сетовал на то, что ничем его жизнь и не поменялась от того, что предназначенного в ней нет. И умирать он, пока что, не собирается и даже болей никаких не чувствует. На что Хосок, как и всегда, шутил о том, что умрёт брюнет быстрее от сигарет, бессонницы и энергетиков. Чимин же не мог отделаться от ощущения зыбкого холода. Это было странно, ново и непривычно. Он списал это всё на то, что Юнги небрежно обрисовал край пижамы, упавшей с его плеча, а окно в нарисованной спальне было открыто, но…замёрзшее стекло планшета вряд ли могло хоть как-то контактировать с Чимином. И уж тем более с тем, что находилось у него где-то внутри. Где-то там, куда даже Юнги ещё не заглядывал. Улыбка, будь она сейчас возможна, совершенно точно появилась бы на лице Чимина. Немного смущённая со взглядом из-под опущенных ресниц, Юнги рисовал его таким однажды. А всё потому, что за все те года, что он существует, Чимин не может вспомнить ни дня, когда бы брюнет рисовал его без одежды. Он ощущает вдруг что-то сродни уважения. К себе и к Юнги. Нежный трепет внутри и что-то, отчего неизвестность в грудине сжимается. Чимин, благодаря рассказам брюнета и множеству отрисовок, умеет, кажется, чувствовать всё. Но ему всё ещё сложно определить, что из чувств его собственные, а что придуманные. Каждый раз, лаская взглядом лицо Юнги, он боится, что и любовь у него к нему — ненастоящая. В это утро, когда рассвет розовато-золотистыми лучами будит Юнги, а тот тянется к телефону, Чимин впервые, кажется, благодарен за то, что ему ненадолго выключат «свет».       

***

             — Ты не собираешься однажды нарисовать ему пару? — Хосок заглядывает в чужой мобильный и толкает Юнги в плечо своим, когда они вместе возвращаются с пар в общежитие.       — Зачем она ему? Я же живу спокойно без пары. И даже имею секс.       — Это ты. А, может, твой персонаж хотел бы быть не одиноким и несчастным. И не трахаться с малознакомыми парнями раз в неделю. Посмотри? — тычет младший пальцем в экран. — У него взгляд такой грустный, будто он умотался твоё лицо умирающее каждый день видеть.       — Его взгляд такой, каким я его сам рисую. И грустный он потому, что жизнь — не чай с малиной. Чего пристал? Возьми да нарисуй себе героя с парой, — фырчит недовольно Юнги, блокируя телефон и пряча его в карман куртки.       — Да я бы с радостью! Жаль только рисование одежды интересует меня больше, чем чьих-то любовных воздыханий, — разводит руками Хосок, кланяясь перед тем, как открыть старшему дверь.       — Кстати, о воздыханиях. Как Тэхён?       — Обещал прилететь из Парижа на пару дней раньше, но…ты же знаешь его. Юнги хмыкает, открывая дверь своей комнаты и качая головой.       — Вот поэтому, я и рад, что у меня нет соулмейта.       — Тэхён-и прекрасный и ты это признаёшь, — щурится Хосок, встряхивая красной копной.       — Когда он молчит и находится за тысячи километров — он лучший! — подмигивает Юнги и быстро скрывается в своей комнате прежде, чем негодующий друг начнёт барабанить в дверь с проклятиями. Улыбка сползает с лица в тот же момент, как спина прижимается к белому дереву. Юнги закрывает глаза и сбрасывает с плеча сумку, позволяя ей повиснуть на кончиках пальцев. Он обводит взглядом свою комнатушку и вздыхает. Он тысячу раз думал о том, чтобы нарисовать Чимину прекрасную пару. Чтобы не делать его полным подобием себя и создать для них главное отличие, кроме внешности и повадок. Он правда думал над тем, как сделать Чимина счастливым в рамках придуманной для него вселенной. Но не придумал ничего лучше, чем просто чаще рисовать его улыбку и забавные шутки в патовых ситуациях. Комикс о молодом парне, не имеющем соулмейта должен был стать прорывом. Его фишкой и звездой всей его жизни. Два года назад, в тот день, когда Чимину исполнялось шестнадцать, Юнги нарисовал целую страничку о том, что у парнишки засветился индикатор на телефоне. Он и сам не знает, зачем это сделал. Как и не знает, почему не может вернуться к продолжению той страницы и дорисовать часть с экраном телефона, чтобы вписать чьё-то имя. На этом всё словно кончается. А каждый раз, когда он начинает делать наброски, то стилус разряжается, то экран гаснет, а то и вовсе носом кровь идёт. И, если всё это не знаки вселенной, то Юнги не знает, что ещё. Так и было решено оставить Чимина одиночкой с загадочным телефонным уведомлением, о котором, конечно же, некоторые из подписчиков нет-нет да вспоминают. Да и…не был Юнги таким уж одиноким, если до конца быть честным. Он перебивался порой случайными поцелуями в баре, которые перерастали в мокрую от слюны подушку из-за крепко вцепленных в неё зубов. Иногда даже умудрялся ходить на повторные свидания, заставляя парней думать, что между ними что-то может завязаться. Но всё так и оставалось повисшим в воздухе после нескольких стонущих ночей. И не только потому, что Юнги ничего к этим людям не чувствовал. А потому, что у каждого из них в определённый момент загорался экран телефона с бьющим в самый под дых «мой соулмейт», возвращая в реальности и напоминая о том, что они не задержатся навсегда. В такие моменты Юнги было особенно противно. И от себя и от соулмейтства.              Уже ближе к ночи, когда все задания, наконец, выполнены, подобие ужина закинуто в урчащий желудок, а пачка из-под сигарет оказывается почти пустой, Юнги забирается на кровать с планшетом в руках и начинает рисовать. Линии, на удивление, получаются какими-то слишком резкими, одежда у Чимина слишком тёмной, а взгляд янтарных глаз полон боли и тревоги, что так не свойственно ему, в принципе. Брюнет хмурится. Не понимает, почему вдруг рисует подобное, но, против собственных мыслей, тянется стилусом к иконке кистей, берёт ту, которой иногда отрисовывал правдоподобные раны на других рисунках и полосует впервые по нежной щеке без намёка, сегодня, на румянец. Где в тот же момент, вместо нежного колора с приливом горячей крови, появляется лиловая ссадина. А Юнги вдруг шипит, дёргаясь всем телом и роняя с колен планшет. Он непонимающе сводит брови к переносице, прикладывая ладонь машинально к лицу, а затем уставляется неверяще на пальцы со слабым кровавым следом. Он переводит взгляд с красноватой полосы на планшет, упавший ниц на кровать, и обратно. С минуту сидит, не шевелясь, и пытается понять произошедшее. И, в итоге, дрожащей рукой подцепляет гаджет, осторожно переворачивая его экраном к себе. Но никаких изменений в открытом редакторе нет. На него всё так же смотрят грустные сияющие глаза, а на щеке алая царапина с расползающимся синяком. Встряхивая головой, Юнги крепко жмурится и представляет, как снова уснул за рисованием, поэтому долго не думает прежде, чем берёт стилус и царапает по виднеющимся в вырезе шёлковой чёрной блузы ключицам. Резкая боль отрезвляет и вводит в ступор одновременно. Брюнет сжимает в пальцах ворот собственной футболки, когда совершенно отчётливо чувствует режущую боль на коже, и невидящим взглядом упирается в своё творение. Но ничего магического не происходит. На него всё также безжизненно смотрят янтарные глаза со слабым мерцанием, которые он только что нарисовал. Которые он рисовал на протяжении почти половины своей жизни. Только вот к пальцам липнет совсем не нарисованная собственная кровь. Юнги тихонько выдыхает, кажущийся ему сейчас совсем ледяным, воздух, и неслушающимися пальцами вновь берёт стилус. Коротким мазком ведёт по небольшой ладошке, зависшей в воздухе, оставляя прямо на нежной мякоти багровый след. И вместе с тем, видит краем глаза, как по стилусу на яркий экран начинают капать тяжёлые капли. Он сглатывает ком, что проносится камнем в пищевод, и подавляет крик, так и рвущийся наружу. Едва помня себя от страха, Юнги, сжав кровоточащую ладонь, мчится по едва освещённым коридорам общежития на этаж выше, туда, где живёт его лучший друг, и чуть не сносит дверь с петель, пока барабанит в неё нераненной рукой.       — Хо, прошу тебя! Хо, открой! Проснись же, чёрт возьми! На крик из соседней двери высовывается заспанный и напуганный парнишка, пытающийся разглядеть трясущуюся фигуру Юнги, почти прилепленную к чужой двери.       — Эй, Юнги-ши? Это ты? — хрипит спросонья сосед.       — Я, Джеюн. Прости, что разбудил. Хосок никуда не уходил? — глотает слова Мин, второпях расспрашивая шатена.       — Нет, хён. Он там. Наверное, как всегда, уснул с музыкой. Взъерошенная макушка исчезает за дверью ровно в тот же момент, когда Юнги едва не вваливается в руки Хосока, только что открывшего дверь.       — Воу-воу, Юнги! Ты чего? — спохватившись и успев не уронить друга, тот оттаскивает его на свою кровать прежде, чем закрывает дверь на ключ. — Ночь почти на дворе. Что ст…у тебя кровь!       — Кровь, — как заворожённый кивает Мин, глядя на свою ладонь под ярким светом нескольких ламп. — Хо, скажи, я схожу с ума?       — Если ты начал резать себя, то определённо да! — вопит друг, пока мечется по комнате в поисках подобия аптечки. — Что произошло?       — Я рисовал, — невнятно бормочет Юнги. — Рисовал и… Хосок, ты веришь в чудеса? Чон замирает на месте, держа в руках прозрачную косметичку и бутылёк с перекисью, и распахивает глаза, смотря теперь на старшего с волнением.       — Ты давно не называл меня полным именем. Дело дрянь, — подмечает он.       — Так веришь? — напирает Мин.       — Мы буквально живём в мире, где нам предначертана пара, которой нужно позвонить для завершения нашей связи. О чём ты вообще? — фырчит Хосок, опускаясь всё же на кровать рядом с другом и беря его ладонь в свою, чтобы осмотреть рану, абсолютно пока игнорируя порез на лице. — Мы все верим в чудо, так или иначе.       — Какое же это чудо, если это было столько лет, сколько мы и наши предки себя помним? Это разве не должно быть также естественно, как дышать?       — У тебя этого не случилось, а значит нет.       — Сбои в системе.       — Нет, хён. Я верю в чудеса, окей, в чём дело? Как ты поранился? — Чон осторожно держит чужие пальцы в своих и с нескрываемым беспокойством оглядывает донельзя бледно-серое лицо напротив, украшенное теперь ярко-красной полосой.       — Поверишь, если я скажу, что… Юнги вдруг запинается и замолкает, прикусив губу. Что он скажет? Верит ли его друг в то, что его рисунок живой? Но он не живой. Верит ли друг в то, что Юнги волшебник? Но это тоже не так. Что вообще произошло несколько минут назад в его спальне, и как об этом нужно рассказывать кому-то? И нужно ли…       — Хён? — плечо заботливо сжимается длинными пальцами, когда Мин резко вздёргивает голову, испуганно глядя на младшего.       — Я не знаю, что происходит… — шепчет он отчаянно, чувствуя, как горят глаза.       — Ох, ладно. Давай, хотя бы, начнём с того, почему ты прибежал ко мне с воплями?       — Давай что-то полегче…       — Откуда раны?       — Ещё легче…       — Тебя что-то напугало? — решает начать совсем издалека Хосок, пока возвращается к тому, что бинтует руку друга.       — Да, — выдыхает тот.       — Это что-то было в твоей комнате?       — Да.       — Оно всё ещё там.       — Всегда было.       — О, это…это что-то, что существует в реальности?       — И да и…и нет. Я не знаю? — потерянный взгляд тёмно-карих глаз взметается вверх, блестя от слёз. — Я блять не знаю, Хосок, окей? Не знаю! Юнги неожиданно начинает плакать, упираясь лбом в плечо младшего, на что тот лишь глупо хлопает ресницами, а затем медленно обвивает дрожащие плечи руками.       — Хён? Это же не…не насекомые?       — Нет блять… — сквозь всхлипы произносит тот, стискивая пальцы на спине Хосока.       — Не призраки?       — Нет, — шипит, жмурясь от горящей боли в порезе на щеке, куда текут солёные слёзы.       — А ты…ты можешь, ну… — Чон сглатывает вязкую слюну прежде, чем, зажмурившись, выпаливает свой вопрос. — Ты можешь показать мне то, что напугало тебя? Юнги успокаивается почти мгновенно. Шмыгает носом в последний раз, отстраняясь от промокшего его слезами плеча друга, и смотрит недоверчиво.       — Ты же трус.       — Ты, как оказалось, тоже. Но вместе бояться не так страшно, разве нет?       — Это всё…странно это всё, Хо. Так странно, боже, будто я сплю… — он накрывает лицо руками, но тут же шипит, убирая их. Боль в забинтованном порезе пульсирует, щеку щиплет, напоминая ему о том, что раны вполне реальны. — Чёрт, идём. И, если он всё-таки сошёл с ума, то пусть уж об этом первым узнает его лучший друг. Однако, когда они, оказываются в комнате старшего, пробираясь лишь на единственный источник света, Юнги охватывает жуткий и липкий страх, цепляющийся за позвонки. Что, если Хосок не увидит сейчас ничего? Или увидит, но…сдаст, скажем, на эксперименты? Как хомячка. Или покрутит у виска и уйдёт…а потом вызовет врачей и сдаст в психушку?       — Ты рисовал? — оглядывается Хосок, когда Мин садится на край кровати, беря в руки планшет, с которого на него всё также испуганно-грустно смотрел Чимин.       — Рисовал. Я рисовал Чимина, но… Он молча передаёт планшет младшему, тут же заламывая пальцы в ожидании.       — Он сегодня очень чем-то обеспокоен и… — Чон вдруг замолкает, а Мин сжимается весь, чувствуя чужой взгляд, как мишень на себе. Понимает, что тёмные глаза мечутся сейчас между одинаковыми ранами, пытаясь сложить всё в одно.       — Я не знаю, как это всё…       — Ты решил, — осторожно начинает друг, всё ещё перебегая взглядом с бледного лица на нарисованное, — что лучше всего у тебя получится понять героя, если ты…станешь им?       — Что?       — Ты…нанёс себе раны, чтобы…       — Нет, Хо! Нет! В том и дело, что нет! Юнги подрывается с кровати, впиваясь пальцами в волосы и оттягивая их, с тихим рыком.       — Я не… — он останавливается напротив Хосока, что-то обдумывая, а затем выхватывая у того планшет. — Я не знаю, получится ли или как это работает, но… Стилус не с первого раза оказывается в его пальцах, так и норовя из них выскользнуть. Боль в ладони уже успела настолько отступить на задний план, что Мин вспомнил о ране лишь тогда, когда тупая боль отозвалась под бинтом, от чересчур напряжённой руки. Но, игнорируя её, он всё же делает то, о чём боится, что пожалеет. Он стирает в спешке рукав блузы Чимина, рисуя его так, будто бы он закатал его по локоть, а затем, совсем тонкой кистью ведёт небольшой разрез от запястья до середины предплечья, стискивая зубы от царапающей боли. Хосок оказывается сейчас таким бледным, каким даже Юнги никогда в своей жизни не был.       — Твою мать, — белеющими губами шепчет он, оседая на пол и не отрываясь глядя на руку старшего, с проступающими капельками крови, словно от кошачьей царапины.       — Я не знаю, что это значит, — мотает головой Мин, откладывая планшет в сторону и вновь накрывая макушку руками. — И раньше такого никогда не было.       — Ты никогда не рисовал ему порезы. Даже синяки…       — Я всегда старался делать его чуточку более счастливым, чем я сам.       — Ты… — Хосок хмурится, подбирая к себе колени и блуждая задумчивым взглядом по мраку комнаты. — Помнишь, однажды, ты нарисовал как его тошнило?       — Помню, — слабо отзывается Мин.       — Тебе тогда…тоже было хреново?       — Нет. Мне было хреново морально. Я в тот день завалил зачёт и всё будто из рук валилось. Поэтому я…как будто выплеснул через него это всё.       — А…ну… — щёки младшего заливает румянец, — ты как-то говорил, что рисовал его…за тем самым?       — А? — Юнги вскидывает голову, щурясь в темноту. — Тем самым?       — Хён, ты сказал, что не покажешь мне эту страничку, ибо на ней Чимин дрочет.       — Ох блять…       — Ты тогда тоже…ну знаешь…       — Нет! Нет, чёрт, нет…как ты вспомнил об этом? Господи, как стыдно… — бормочет старший, закрывая глаза ладонью.       — Получается, — поджимает губы Чон. — Ты…как-то связан с рисунком? Но, только, если ранишь его? Только так?       — Наверное.       — А если… Хосок медленно ползёт по полу, перегибаясь через колени Юнги, всё ещё сидящего на краю кровати, и тянет планшет ближе, чтобы уложить его перед самым носом.       — Если ты сотрёшь эти порезы? Что тогда?       — Думаешь, сработает?       — Предлагаю, как минимум, попробовать. Мин болезненно кусает губы, пока выбирает в раскладке ластик по размеру, а затем, глубоко вдыхает и касается кончиком стилуса экрана как раз в том месте, где на щеке Чимина красовалась рана. Только вот, то ли ничего не работало, то ли рана стираться не планировала.       — Не выходит, — кряхтит Юнги, с силой давя на стилус.       — Может разрядился?       — Нет. Он не даёт её стереть. Просто не даёт.       — Удали его.       — Что?       — Удали рисунок, хён. Хосок смотрит напряжённо, чуть сжимая колено друга.       — Попробуй удалить его.       — Я не могу, — тут же мотает головой Юнги. — Ты что, как я? Это же…это же как…       — Как? Это же просто рисунок, хён? Но слова ответа застревают в горле, когда Мин собирается что-то сказать. Только сейчас, он чувствует в груди что-то странное. Впервые, за всю свою жизнь, он чувствует необъяснимую боль и давящую грусть, когда только задумывается о том, чтобы удалить рисунок Чимина. Он стирал и переделывал множество деталей бесконечное количество раз. Но он ещё никогда не удалял рисунки полностью. Даже те, на которых, как ему казалось, его Чимин выходил не очень. Осознание дёргает так сильно, что в затылок больно щёлкает, и Мин отшатывается назад машинально. Его Чимин.       — Хён, ты что… Пигмалион? — чуть слышно шепчет Чон.       — Нет…нет, я не…это не так. Я не влюблён в него…       — А по-моему, ты как раз.       — Чёрт.       

***

             Юнги стоит перед дверью, у которой даже не думал оказаться с подобными вопросами, кишащими в голове.       — Привет, мам, — выдыхает он, стоит ему оказаться в тёплых, родных объятиях.       — Привет, милый, — целуют его в макушку. — Ты так неожиданно позвонил. Что-то с учёбой? Тебе не здоровится?       — Скорее второе, но это не точно.       — Что же заставило тебя приехать посреди недели? Хочешь чай? Пока рассказываешь, я могу приготовить пирог…       — Нет, мам, спасибо, — мотает головой Юнги, нехотя отлипая от плеча, пахнущего лавандой, и забираясь в кресло прямо с ногами. — Можем просто поговорить?       — Может хотя бы воды?       — Тебе точно понадобится, — грустно усмехается он. Мама хмурится, садясь на край дивана и внимательно смотря в покрасневшие от слёз глаза сына, а затем и на ссадину на бледной щеке.       — Я бы подумала, что тебя обидел соулмейт. Но мы оба знаем, что это невозможно.       — А вот тут… — поджимает губы Юнги. — Тут как раз есть загвоздка.       — О чём ты?       — Соулмейта у меня, может, и нет. Но вот ранить меня тот, кого я, кажется, люблю, вполне себе…       — Тебя что, действительно побили? — ахает мама, хватая его за руку и тут же округляя глаза, когда напарывается на бинт, обмотанный вокруг ладони. — Юнги-я.       — Нет, мам. Хотя лучше бы, — он мягко вытягивает руку и прижимает к своей груди. — В детстве ты многое рассказывала обо всём. И теперь я думаю, что ты знаешь всё. Больше даже, чем гугл.       — Ох, милый, больше, чем гугл знать точно невозможно.       — Вряд ли там напишут о том, что делать, если ты внезапно связал себя со своим рисунком да ещё и влюбился в него, — на одном дыхании тихо выдаёт Юнги, опуская голову. Слышится поражённый вдох.       — Мальчик мой.       — Я не знаю, что ещё сказать.       — Для начала…давай, наверное, уточним. Что значит «связал себя с рисунком»?       — Я не уверен, что это именно так, но…мы с Хосоком не знаем, как иначе назвать это, — поднимает он руку к лицу. — Я нарисовал на Чимине эти раны. И они мгновенно оказались на мне. Одну даже при Хосоке сделал, он подтвердит, если ты не веришь.       — Когда это я тебе не верила, Юнги-я? — качает головой мама, беря в свою ладонь уже его здоровую. — Раньше, признаться, я о подобном не слышала. Так что.я всё же явно не такая же крутая, как гугл, — пытается усмехнуться она. — Но мы живём в таком мире.       — Волшебном, ага.       — Можно и так сказать. Как знать, что случается с планетой с каждым годом? Ещё моя бабуля понятия не имела о том, что соулмейта можно получить по мигающей коробке с чужим голосом. А тут…       — То есть ты не считаешь, что я просто чокнулся? — поднимает Юнги припухшие глаза на маму.       — Только если в тот момент, когда решил, что я тебе не поверю, милый, — она сжимает его руку крепче. — А про…влюблённость?       — Я, кажется, влюблён в Чимина? Знаю, звучит, как бред, но… Хосок вчера предложил удалить рисунок, чтобы проверить, исчезнут ли раны. Мам, я не смог. Я никогда этого ещё не делал. Я просто…как бы я.?       — Каждый создатель любит своё творение. Это нормально.       — Я боюсь, что это не просто любовь создателя, мам. Вздыхая, мама садится на подлокотник кресла и приобнимает Юнги за плечи, целуя тёмную макушку.       — Вот отец твой сейчас сказал бы, что ты чокнулся на фоне отсутствия соулмейта.       — Это точно.       — Как всё-таки хорошо, что он мёртв.       — Мам!       — Брось, милый, ты прекрасно знал, в каких мы отношениях с ним были. И порой, я даже рада, что у тебя нет соулмейта. Лучше уж его полное отсутствие, чем…кто-то, как твой отец. Хорошо хоть, что от естественной смерти одного — не приставляется другой, как это бывает в случае разрыва связи или невозможности встретиться.       — Почему тогда мне не плохо? Как другим.       — Им плохо оттого, что они знают и слышали соулмейта, их связь создана. А у тебя просто нет пары. Ты ни с кем не связан, — пожимает плечами мама. — И, возможно, однажды встретишь кого-то такого же. Пустого?       — Пустого, — повторяет Юнги, поджимая губы. Да, это определённо правильное слово. Подходит под описание его чувств сейчас. И каждый раз, когда он видел другие парочки на улице или в универе. Или на заставках телефонов тех, с кем спал.       — Зато любить Чимина безопасно, — вдруг хмыкает он. — Он точно не разобьёт мне сердце.       — Главное ты не разбей его, милый. Юнги бы никогда не смог.

***

      Спустя пару дней после случившегося, Юнги так и не прикоснулся к планшету, пока ещё побаиваясь рисовать что-то новое. Возможно поэтому, Чимин, всё такой же милый и изящный, как на его рисунках, просто взял и приснился ему. С обеспокоенным взглядом, как на последнем рисунке, но с ровной и нежной кожей без единого пореза. Юнги помнит, как касался её кончиками пальцев, ощущая бархат и удивляясь, как ему удаётся почувствовать текстуру рисунка. Но во снах возможно всё. А потому, Юнги, не долго думая, в какой-то момент и вовсе прильнул к хрупкому телу, укладываясь щекой на пиксельное плечо и закрывая глаза. Чужие руки отчего-то теплотой ощущались вокруг него, а под самый конец сна, за несколько секунд до будильника, Юнги услышал тихое:       — Я люблю тебя. Чьим-то ангельским голосом. Жаль будильник его таким вовсе не обладал. Как и Хосок, орущий за дверью и тарабанящий в неё. Голова просто раскалывалась, но Юнги заставил себя сползсти с кровати и открыть другу, что мог перебудить половину общаги.       — Пары через пятнадцать минут, хён! — влетает Хосок в комнату, сразу же падая на стул и зачёсывая назад красные прядки. — Почему ты всё ещё в пижаме?       — Потому что я.спал? — приподнимает бровь Юнги, по-прежнему держа прикрытым один глаз. Хосок обводит взгядом комнату и хмурится, когда замечает планшет, лежащий на столе точно также, как и в ту ночь, когда всё случилось.       — Ты не рисовал.       — Мне страшно, — вздыхает Юнги, потирая ладонями лицо.       — Просто не рисуй ему раны, — жмёт плечами Хосок. — Или ты боишься чего-то другого?       — Много чего, на самом деле. И раны едва ли не последнее в этом списке.       — Может поделишься с лучшим другом?       — А ты поделишься с соулмейтом?       — Клянусь, хён, — поднимает ладони Хосок, — Тэхён-и не знает ни о чём. Это…знаешь, дразнить тебя вдвоём прикольно, но.я не думаю, что это та самая тема.       — Что я вижу? Чон Хосок, кажется, взрослеет? — Юнги тянет губы в усмешке, но вдруг крепко жмурится и пошатывается, наблюдая под закрытыми веками цветные пятна.       — Юнги-хён…хён…? Голос друга утопает в вакууме, что окутывает сонное тело и Юнги проваливается в темноту.       

***

             Чимин теперь знает, что такое тоска. Знал давно, вообще-то, но сейчас ощущает это так остро, что, умей он дышать, наверняка бы задыхался. Он сидит на широком подоконнике тёмной спальни, смотрит безучастно в полное звёзд тёмно-синее небо, и «чувствует непреодолимую тоску». Юнги пишет, что Чимину плохо без соулмейта. Чимин мечтает, чтобы Юнги поскорее закрыл рисунок и заблокировал планшет. Он не хочет смотреть на все эти слепые звёзды, когда у него есть одна единственная, смотрящая сейчас на него. И к чёрту всяких там соулмейтов. Чимину тоскливо без Юнги. И это первый раз за всё его существование, когда он понимает, что чувства его к создателю — точно не нарисованные. Он слышит от Юнги о том, что прошла целая неделя с тех пор, как выяснилось, что они каким-то образом связаны. Неделя. Чимин гоняет в голове это слово всё то время, что Юнги вырисовывает складки его мягкой пижамы, всклокоченные прядки светлых волос и едва заметные синяки под глазами. Ему интересно, много ли в мире Юнги значит неделя? Ощущается ли она целой вечностью, как для Чимина? Внезапно Чимин чувствует, как его перетягивает в другое тело. Ему бы нахмурить брови, пусть Юнги только нарисует, но он не понимает, что происходит. Юнги слишком давно не брался за комикс, и Чимин уже успел позабыть это чувство, когда кончается одна страничка и начинается другая. Как неприятно затягивает до сжатых внутренностей, как ползёт перед глазами картинка прежде, чем замениться ненадолго темнотой, чтобы затем открыться чем-то новым. В этот раз, после короткой темноты, Чимину открывается лицо Юнги. Ему кажется, что это он вдруг меняется и теперь умеет плакать от счастья. Но нет. Это Юнги блестящими дорожками и искрами в янтарной радужке рисует ему слёзы. А сверху, в пузыре мыслей, задумчиво приписывает, кусая свои губы: «я совсем не знаю тебя, но так скучаю». Чимин согласен с каждым словом.       

***

             После того, как Юнги буквально упал Хосоку в руки, младший почти ни на шаг от него не отходит. Разве что на пары да за едой. С перепугу Хосок первую неделю после обморока Юнги даже ночует в его комнате, притаскивая откуда-то матрас. И все попытки выпроводить его и оставить бедного старшего в покое, кончались тем, что Хосок угрожал позвонить маме Юнги и лучше уж ночевать на полу в крошечной комнатке будет он, чем она. Юнги с таким раскладом согласился охотнее. Волновать маму не стоило. Только вот с прошедшей неделей лучше ему не стало. Кожа всё также из бледной стала почти серой, кровь из носа шла уже не парой капель по утрам, а пару минут стабильно утром и перед сном. Сигареты пришлось резко бросить, потому что от дыма нещадно тошнило. Хосок с непередаваемым волнением и испугом во все глаза смотрел за тем, как старший меняет ватные тампоны и пытается продолжить рисовать на планшете, кое-как лежащем на острой коленке. Сегодня его Чимин снова смотрел в окно. Только в этот раз панорамное окно кофейни на проходящие мимо парочки.       — Хочешь, я принесу тебе лавандовый раф, хён? — вздыхает Хосок, поднимаясь со стула.       — Если я рисую Чимина в кофейне, это не значит, что…       — Я просто предлагаю. Через полчаса нужно будет встретиться с Марком с твоего потока, чтобы забрать конспекты. Я как раз буду проходить мимо.       — Тогда захвати, — гнусавит Юнги, кивая и дорисовывая на столике перед Чимином дымящуюся кружку с кофе. Одинокий чизкейк больше не выглядел так тоскливо. Рука сама тянется к новой кисти и розовому цвету, а уже через секунду, щёки Чимина наливаются лёгким румянцем.       — Почему кровь идёт только у тебя? — задумчиво тянет Хосок, натягивая на себя ветровку и заглядывая в планшет.       — Может мы связаны только, если ранить его? — жмёт плечами Юнги. — Я не хочу больше пробовать. Не хочу его больше ранить.       — Или себя?       — Его. У меня рука не поднимается сделать ему больно.       — Юнги-хён? — мягко зовёт его младший. — Это ведь…       — Всего лишь рисунок, ага, — Юнги снова тянется к новым ватным тампонам, вытаскивая уже не такие сильно окровавленные предыдущие. — Иди, Хос. Я теперь жуть как жду свой лавандовый раф. Хосок кивает и молча уходит с какой-то печалью в тёмных глазах, но возвращается уже через сорок минут. Без кофе, но с конспектами и таким бешеным взглядом, что Юнги на мгновение становится страшно, когда он поднимает голову от планшета.       — Хос, что ты…       — Я всё понял! — кричит тот, ураганом снося дверь в комнату и хлопая ей так, что кусочек побелки жалобно падает на пол. Его красные волосы взъерошены, ветровка сползает с одного плеча, утянутая лямкой сумки, а конспекты того и гляди из неё вывалятся. Он подбегает, запинаясь о свой матрас, к кровати Юнги и тычет в его нос мобильным, где открыт их диалог.       — Помнишь, хён? Помнишь, ты рисовал страничку, в которой у Чимина появляется соулмейт?       — Он не то, чтобы появился…       — Он появился, хён. Бросая телефон в руки старшего, Хосок стаскивает с себя сумку вместе с ветровкой, отшвыривает через всю комнату кеды и забираетя на постель, выхватывая чужой планшет.       — Хос, это моя вещь. Ты ведь в курсе.       — Я — твой лучший друг и спасение. Но о последнем ты ещё не в курсе. Я звонил Тэхёну и…       — Ты…что? — Юнги цепляется за запястья друга и с трудом, но всё же заглядывает в горящие чем-то ненормальным глаза. — Хосок. Что. Ты. Сделал?       — Я.хён, я не говорил о тебе, клянусь!       — Ну ты ведь обещал…       — Я правда не сказал о тебе. Он ведь…вспомни, на кого он учится, хён?       — На профессионального раздражителя, — хмыкает Юнги, пытаясь забрать у Хосока свой планшет. Но тот вцепляется в него, как в своё самое родное и явно не планирует отдавать.       — Ты был близок, хён. Тэхён-и учится на программировании и параллельно посещает курсы разработчиков игр и приложений, напоминаю.       — И?       — И то, что я, пока стоял в очереди за твои рафом, кстати, прости, я от нервов выпил его. Так вот, пока я стоял в очереди, я увидел у девчонок впереди…       — Твой любопытный нос…       — Спасёт нас всех. А главное тебя. Возможно. Хотя это не точно. Но не важно! Они хвастались друг перед дружкой каким-то приложением, в котором им якобы звонит айдол! Ну, то есть, я сначала на самом деле обалдел, подумав, что одной из них звонит Сам Чон Чонгук, но…       — Хос, пожалуйста, либо отдай планшет, либо говори быстрее суть. У тебя зрачки такие большие, будто ты не кофе выпил, а обдолбался, — вздыхает Юнги, сдаваясь и падая спиной на подушку у стены.       — Ты должен закончит рисунок, хён. Тот рисунок с соулмейтом.       — Планшет не даёт мне этого сделать. Думаешь, я не пробовал? Раз…сто тысяч? Ладно, но сто точно.       — А что ты рисовал? — Хосок, зажав зубами кончик языка, в наглую шарится по папкам, отыскивая, наконец, ту заветную страничку, что так и не была дорисована.       — Просто начинал рисовать телефон в руках Чимина с иксовым номером. Ничего конкретного.       — Так может в этом и суть? Наш мир, чёртов Хогвартс, даже круче! Может быть…если вы с твоим рисунком связаны, мозг связан тоже? Конечно, ему недостаточно просто иксов. Ему нужен реальный номер.       — И чей же номер ты предлагаешь вписать? Есть на примете добровольцы, готовые предоставить свой телефон для сомнительного эксперимента?       — Есть один, — ухмыяется Хосок, возвращая планшет в чужие руки. — Тэхён-и сказал, что эти несчастные девочки, вписывают номера и имена айдолов в свои приложения, в надежде, что в час их дня рождения, они обманут систему и действительно свяжут себя судьбой с кем-то из звёзд.       — Сочувствую им.       — Впиши Чимину свой номер, хён.       — Что? Юнги замирает, держа дрожащими пальцами планшет с открытой страничкой комикса, и распахивает глаза ошарашенно.       — Ты…мне всё ещё неловко это произносить, знай, но…ты вроде как влюблён в него, а? — чешет красноволосый затылок Хосок. — И у тебя нет соулмейта. Плюс, ты создатель комикса. Может…стоит попробовать и вписать тебя?       — Ты несёшь какой-то бред, Хос.       — Ты рисуешь парня на протяжении уже более пяти лет, с которым, как оказалось, у тебя какая-то хренова связь. И хочешь сказать, что моё предложение — бред?       — Да всё бред, — качает головой Юнги, но тем не менее берёт стилус. — Я сейчас опять шлёпнусь в обморок. Или опять сломается что-то как обычно. Дело не…не во мне. Может, Чимин не хочет себе соулмейта? Может это он…как-то даёт знак, что ему никто не нужен? Юнги бормочет это, пока под пристальным взглядом друга, полным надежды, делает быстрые наброски продолжения странички.       — Ты вряд ли что-то потеряешь, кроме сознания, если сделаешь это, хён, — тихонько вздыхает Хосок, вглядываясь в появляющиеся очертания спины Чимина, держащего в руках мобильный. Будто кто-то снимает его чуть сверху и сзади.       — Обычно, на этом моменте, даже на уровне наброска, всё летело к чертям, — кусая губы, неразборчиво говорит Юнги. — Я пробовал даже рисовать полностью и оставлять номер на самый конец. Всё ломалось с первым иксом.       — Твой телефон сейчас похож на кусок кирпича, хён. Нарисуй нормально.       — Не торопи меня! А что, если в этот раз планшет решит убить меня? Я уже, знаешь, ничему не удивлюсь.       — Тебя убью я, хён, если ты не замолчишь и не закончишь набросок. Юнги недовольно и сосредоточенно сопит. Не может себя остановить и подрисовывает Чимину такие привычные всклокоченные серебристые прядки. Последние полгода у него новый цвет. Такой же идеальный, как плавленное серебро в кольце Юнги на безымянном пальце. Он вдруг бросает на него взгляд, задерживаясь ненадолго. Думает. А затем, просто ради эксперимента, рисует Чимину такое же. Не кучу толстых или витееватых колец на указательных или больших пальцах, как раньше. А тонкий ободок на аккуратном безымянном. А после, вписывает на голубоватом экране первую цифру своего номера. И замирает.       — Ну.? Что-нибудь чувствуешь, хён?       — Пока ничего, — чуть слышно отвечает Юнги, на пробу вырисовывая вторую цифру. Но снова не происходит ничего. Так, чередуя цифры и буквы, он почти вписывает свой номер, останавливаясь на последней.       — Хос? — дрожащим голосом зовёт Юнги младшего. — Где мой мобильный?       — На столе, хён. А что?       — Принеси его, пожалуйста. И, как только телефон оказывается в руках Хосока, Юнги приписывает на нарисованном экране последнюю цифру, задерживая дыхание и, кажется, даже чувствуя, как на секунду замирает сердце. Чтобы пуститься в лихорадочном стуке в следующее же мгновение от раздавшейся на всю комнату мелодии входящего звонка.       — Твою мать, хён… Едва не роняя мобильный, Хосок протягивает его старшему, что тут же выхватывает гаджет и, не раздумывая, смахивает скользким от нервов пальцем иконку принятия вызова, прикладывая к уху динамик. И ожидая услышать всё что угодно. Даже чёртов белый шум. Но слышит лишь настороженное:       — Юнги-хён.? Тем самым ангельским голосом, что снился ему недавно.       — Чимин… — он зажимает ладонью рот и не сдерживает первых слёз, сдавливая пальцами телефон до боли в суставах.       — Хён…хён, это правда ты, — неверяще лепечет Чимин.       — Я, кажется, сейчас упаду в обморок, — бормочет Хосок, во все глаза наблюдая за сжавшимся в комок и плачущим от счастья Юнги.       — Хён? Отодвинь, пожалуйста, телефон и сверни звонок? — боязливо просит Чимин. — Я.хочу видеть тебя.       — Ч-что? Как это.видеть? — шмыгая носом, Юнги не понимает, но делает то, о чём попросил его…соулмейт?       — И включи громкую связь! Держа на вытянутой руке мобильный трясущимися пальцами, Юнги глупо уставляется на свою заставку, где его Чимин счастливо улыбается, слегка щуря янтарные глаза и склоняя голову вбок, отчего серебристая чёлка красиво спадает на лоб. Где держит в руках трёхцветную пухлую кошку, мявчущую в экран. Он рисовал это ещё летом, не смыкая глаз до самого утра.       — Хён, почему ты плачешь? — раздаётся высокий голосок из динамика, от которого и Юнги и Хосок вздрагивают. Старший спешно утирает рукавом домашней кофты свои мокрые щёки, пытаясь улыбнуться.       — Потому, что я ничего не понимаю?       — О, я…я, наверное, не могу объяснить…       — Чимин? — зовёт его Юнги.       — Да? — почти сразу же отзывается тот, отчего Юнги не сдерживается и всхлипывает, не сразу понимая, что Хосок опустился на кровать рядом и сжал его плечо ладонью.       — Чимин, это.как?       — Я не знаю, хён. Этого я не знаю.       — А что знаешь? Почему я не могу тебя увидеть?       — Но ты… Юнги-хён, но ты смотришь на меня прямо сейчас, — озадаченно говорит Чимин. — На экране.       — Я смотрю на… — Юнги хмурится, оборачиваясь к Хосоку и хмурясь. — Чимин, но я смотрю на рисунок?       — И говоришь с ним же.       — И любишь его же, — любезно подсказывает Хосок, шепче на ухо старшего.       — Чимин, ты — мой соулмейт? — неверяще выдыхает Юнги.       — А ты — мой, хён, — хихикает очаровательно Чимин. Звук будто озаряет комнату золотым светом. Юнги точно-точно так кажется.       — Но как.?       — Я не знаю, правда.       — Ты…откуда ты знаешь моё имя? Боже, я должен был спросить это первым. — качает головой Юнги.       — О, я. — Чимин замолкает, а затем явно смущённо лепечет. — Вообще-то, хён, я о-очень многое о тебе знаю. Если честно.       — Например.?       — Твоего лучшего друга зовут Хосок. Кстати, привет? Полагаю.       — Чёрт вас дери, — зажав рот ладонью, Хосок всё ещё тупо смотрит на рисунок на заставке. — Наверное, привет? Мне никто не поверит…никто не поверит…       — Его парня зовут Тэхён. Вы с Хосоком вместе учитесь. Ты… — Чимин шумно сглатывает. — Ты, хён, очень мало и плохо спишь и…много, очень много куришь. У тебя грустный взгляд. И.ты часто дёргаешь свои кудряшки, когда злишься или нервничаешь. И…       — Ты вообще всё видишь, Чимин? — поражённо спрашивает Юнги, оглядываясь так, будто он сможет найти где-то скрытые камеры.       — К сожалению?       — Чт.что значит.?       — У тебя.знаешь, хён, у тебя красивые стоны, — почти неразборчиво мямлит Чимин, заставляя Юнги густо покраснеть, а Хосока подавиться воздухом. — Но, я бы предпочёл не слышать их вовсе…по правде говоря.       — Ты…чёрт, Чимин.прости, я…я даже не знаю, что сейчас сказать.       — Но я не видел. Ты, спасибо тебе за это, никогда не клал телефон или планшет, или…ты никогда не делал это прямо на моих глазах. Я только слышал, потому что ты забывал блокировать телефон.       — На нём почти всегда играла музыка, — машинально выпаливает Юнги.       — Она не могла ничего заглушить для меня, — вздыхает в динамик Чимин.       — Прости меня.       — Это ведь твоя жизнь, хён, — тихонько смеётся он. — Тебе не за что извиняться.       — Но ты мой соулмейт…       — И у тебя была жизнь до того, как ты об этом узнал. У меня…вроде как тоже? Хотя ты никогда ещё не рисовал моё прошлое, так что я даже и не знаю…       — У тебя… — вклинивается Хосок, пришедший в себя быстрее, чем Юнги. — У тебя воспоминания только о том, что рисуется? Или ты.ну.самостоятельный интеллект?       — Только то, что рисует хён. Но не чувства. Я люблю его потому, что люблю. Он не рисовал этого. Сердце Юнги вздрагивает и на секунду замирает.       — Любит…       — А как давно…ну…боже, ладно, — протирая лицо ладонями, Хосок глубоко вдыхает и решается посмотреть на нарисованную на экране улыбку вновь. — Как давно ты живой? Я же правильно задаю вопрос?       — Полагаю столько лет, сколько Юнги-хён мне придумал, — задумчиво тянет Чимин. — Восемнадцать, кажется.       — О, нет, я не о том…у вас разница в два года? Но, да. Это не та тема, честно говоря. Я имел в виду, как давно ты…видишь? Слышишь.       — Ах, ты об этом! С шестнадцатилетия Юнги-хёна.       — Что?!       — Ты четыре года…четыре года, Чимин! — кричит в пустоту Юнги, бегая потерянным взглядом по комнате.       — Чуточку больше…       — Как выпустить тебя в реальный мир? Поэтому мне плохо? Потому, что мы не вместе, да? Но почему не плохо тебе?       — Хён, Юнги-хён, подожди! — охает Чимин. — Подожди! Я не знаю. Я правда не знаю ответов ни на один из твоих вопросов. Не забывай, я — то, что ты создал. Во мне мои собственные — лишь чувства к тебе.       — Но как же…       — Но получается, — хмурится Хосок, глядя на поникшего Юнги, — мы даже не знаем, сможете ли вы когда-нибудь быть вместе? Юнги-хён что… Он замолкает, не договаривая всем понятное продолжение. До тех пор, пока они не окажутся рядом, в человеческих телах и не коснутся друг друга — Юнги будет медленно и мучительно умирать. Хосок приобнимает старшего, укладывая голову ему на плечо, и с грустью выдыхает:       — Хён, нам нужно рассказать всё Тэхён-и. Вдруг он найдёт способ?       — Он гений техники, да? — отзывается Чимин. — Твой соулмейт. Я слышал, что это его идеей было…позвонить? Не знаю, как назвать это правильно…       — Он хочет стать разработчиком игр и приложений, — кивает Хосок. — Удивительный мозг. И он нам не помешает в очередной раз.       — Когда он приедет из этого его Парижа? — бормочет Юнги, опуская взгляд и не вынося больше смотреть на счастливую улыбку Чимина, нарисованную им же.       — Через две недели. Но я бы не стал тянуть, хён. Никто не знает, что за связь у вас. Вдруг от неё…быстрее.ну, того самого?       — Иди, — пихает Хосока плечом Юнги, — позвони ему. Расскажи всё, наконец. Крепко стискивая старшего в руках, Хосок тут же срывается с места и, подхватывая свою сумку с пола, торопливо покидает комнату, на ходу набирая номер Тэхёна. Юнги и Чимин остаются в тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием. Юнги не сразу решается вновь поднять взгляд, поджимая губы.       — А ты…если я открою другой рисунок? Связь не оборвётся?       — Нет, хён, — шелестит нежный голос из динамика. — Как только на новых рисунках ты прорисовываешь мои глаза, я уже могу переместиться туда и видеть тебя. Или я оказываюсь прикован к рисунку, если у тебя заблокировано всё, где я на заставке.       — Переместиться… — кусая нервно губы, Юнги отыскивает в галерее один из недавних рисунков, на котором Чимин, раскинув руки, лежит на кровати в милой пижаме с мишками, глядя вверх своими мерцающими янтарными глазами. — Тебе так.удобнее?       — Я не знаю, что это, хён, — смеётся мягко Чимин. — Но теперь я вижу тебя лучше, когда глазам не нужно жмуриться.       — То есть, с заставки ты…переместился сюда, да?       — Верно. Я также могу видеть тебя сквозь приложения. Когда ты играешь или читаешь. Или слушаешь музыку.       — Или смотрю тупые мультики, — фырчит Юнги, слыша как смех Чимина становится громче.       — Через них просто обожаю. Ты…такой счастливый в те моменты. Так улыбаешься ярко. Я люблю тебя, хён.       — Я тебя, кажется, тоже, Чимин.       — Как думаешь, твои друзья найдут способ? Я так хочу по-настоящему тебя коснуться…       — Я очень на это надеюсь. Очень. Засыпая с рассветными лучами, Юнги улыбался мурлыкающему голосу и знал теперь, что он не один. Никогда один, в общем-то, не был.       

***

             У него уходит полторы недели на то, чтобы попытаться осуществить единственные два возможных варианта, что придумали Хосок и Тэхён. Только вот, когда он прямо с одной из пар отправляется на больничную койку, а Чимин всё ещё смотрит на него лишь с экрана телефона, Юнги почти готов сдаться.       — Может, — хрипит он, как только приходит в себя и с помощью Хосока садится на кушетке, — дело в том, что никогда не рисовал ему органы?       — Что? — рассеянно спрашивает младший, поправляя трубку капельницы, идущей от бледной руки Юнги.       — Чимин. Что, если ни одна наша ростовая печать не оживала, потому что я рисовал его просто…как рисунок? Может…может, нужно делать несколько слоёв? Органы, кровяносную систему, кости и…или сначала кости, а потом.       — Хён, сейчас тебе нужно отдохнуть. Ты даже не сможешь держать в руках стилус.       — А может нужно попробовать сделать 3D-модель?       — Ты вдохнул в него жизнь, нарисовав так, как нарисовал. Ты же не делал его 3D-модель, после которой он вдруг обрёл сознание. Тут что-то другое. Обещаю, хён, мы найдём выход. Вы должны быть вместе. Вселенная не могла просто связать вас и погубить.       — Вспомни-ка Доёна и его соулмейта, — хмыкает Юнги, закрывая уставшие глаза, в которые словно насыпали песка. Дышать всё ещё было тяжело, но он представлял под закрытыми веками Чимина. И становилось будто легче.       — Это был выбор Доёна — убить их. Вы же — оба хотите быть вместе, — настаивает Хосок, хмурясь.       — Ты не звонил маме?       — Нет. Пока нет, но я обязательно позвоню позднее, хён. Мы уже не можем молчать.       — Боишься, что я помру в этой палате, да?       — Да, хён. И я даже скрывать это не стану. Юнги что-то неразборчиво мычит и чувствует тёплую ладонь друга в волосах. Расслабляется, жмурясь и безмолвно благодаря за то, что дрожащие пальцы перебирают тёмные кудри. И в тумане сознания действительно задумывается о том, что, если это — его последний день. Дни. Их с Чимином метамарфоза — не изучена. Как от подобного умирают — никто не знает. И, кажется, не узнают.       — Хосок-а? — скрипуче зовёт он младшего, сжавшего губы в тонкую линию, чтобы сдержать слёзы.       — Да, хён?       — Мой мобильный…включи его, пожалуйста, и поставь рядом? Я хочу.хочу, чтобы Чимин меня видел. Он волнуется, я чувствую.       — Конечно. Ты только попробуй поспать, лекарство действует. Лекарством, единственным, что врачи смогли подобрать в его ситуации, оказывается набор питательных витаминов и небольшая доза снотворного. Стресс, перенапряжение, недосып и недоедание. И ни слова о медленной смерти без соулмейта.                    А Юнги опять снится Чимин. Всё такой же невозможно красивый, всё такой же хрупкий и эфемерный. Всё с теми же грустно-сияющими янтарными глазами. Сегодня с отчаянной мольбой смотрящие на Юнги.       — Ты здесь, чтобы попрощаться? — горько улыбается Юнги, сразу захватывая округлые щёчки, что рисовал с такой любовью, в свои ладони. Удивительно, но он может покрыть ими всё кукольное личико.       — Мы только в твоём воображении, — Чимин накрывает его руки своими. — Так что, как захочешь — так и будет.       — Я хочу, чтобы ты был реальным. Так сильно.       — Не так уж и сильно, раз сдаёшься так скоро. Юнги хмурится, напрягаясь.       — Мой Чимин бы так не сказал.       — А я и не твой Чимин, — пожимает парнишка плечами, целуя ладонь Юнги и высвобождая своё лицо, чтобы переплести их пальцы. — Я же сказал. Мы — в твоём воображении. Я что-то вроде олицетворения твоей сильной стороны, если хочешь. Это безусловно имеет нечто общее с Чимином нарисованным…ведь ты всегда рисовал его сильнее, чем ты сам, верно?       — Я не…нет, не совсем…       — Чимин не сдавался, пока не начал сдаваться ты. Вспомни-ка. Ты рисовал его, плюющим на все стандарты и всеобщее мнение, когда сам ночами шмыгал в подушку под одеялом. Твой Чимин силён духом ровно настолько, насколько слаб ты сам. Ты вложил в него самое лучшее от себя. И увеличил в пару-тройку раз. И схитрил с внешностью, одарив его всеми качествами, что мечтал видеть в соулмейте. Фактически, — жмёт плечами Чимин из сна, — он ведь и есть часть твоей души. Это.знаешь, это ведь даже больше, чем само слово соулмейт вмещает в себя. Он не просто родственная душа. Он — часть твоей.       — Звучит охренеть, как поэтично, конечно, — фырчит Юнги, глядя на их руки, — но как эта речь поможет мне? Что, если этой ночью или следующей — я умру?       — О, брось. Ты и сам знаешь, что это случится не так скоро.       — Этого не знает никто.       — Но ты же чувствуешь? Давай, выключи эту свою жалелку и прислушайся к организму, — закатывает глаза Чимин. — Будь достоин своего Чимина. Покажи ему, что ты не сдашься до последнего. Или что, любовь не так сильна? — усмехаются пухлые губы.       — Ох, пожалуйста, — морщится Юнги, прикусывая себе язык в последний момент, чтобы не приказать своему сновидению заткнуться.       — Ты знаешь ответ, Юнги. Ты просто не хочешь его найти. Но ты знаешь.       — Я знаю.       — Ты знаешь. Чимин внезапно оказывается совсем близко, склоняясь к лицу Юнги и касаясь его носа своим.       — Что ты сделал, чтобы услышать меня? — голос в мгновение становится мягче, нежнее, словно бы говорил действительно его Чимин. — Ну же, Юнги?       — Я… — машинально закрыв глаза, Юнги сглатывает и подаётся вперёд, к блестящим полным губам, но поцелуя не случается. Чимин отодвигается ровно настолько, чтобы их дыхание смешивалось, но касание было невозможным. Словно пытки пятью годами было недостаточно.       — Юнги, ты будешь думать также сильно, как любишь меня. Ты ведь любишь?       — Конечно, я люблю тебя, Чимин, — загнанно шепчет Юнги, хватаясь отчаянно за хрупкие плечи, скрытые под тёмно-синим шёлком.       — Как ты узнал, что я живой?       — Мы созвонились.       — Как это стало возможным, Юнги? У тебя ведь не было моего номера.       — Я…я нарисовал. Я нарисовал твой телефон со своим номером.       — Что ты сделал, Юнги? — тише повторяет Чимин.       — Нарисовал! Нарисовал, боже…я…       — Что. Ты. Сделал? Резко распахивая глаза, Юнги садится на кровати, глядя в темноту палаты и, захлёбываясь воздухом, сам себе произносит:       — Я соединил реальность с придуманным миром. Тяжело и всё ещё хрипло дыша, Юнги крутится на кушетке в поисках своего планшета. Он обязательно поблагодарит Хосока за то, что тот действительно оставил телефон включённым, оперев его на тумбочку. Только вот мобильный сел, и когда неизвестно, за окном либо поздний вечер, либо ранняя ночь, а Чимин…совсем один где-то там. В темноте, о которой он рассказал Юнги в ту ночь. Планшет оказывается в рюкзаке, на стуле у кровати. Хотя бы не дома. И Юнги от этого выдыхает. Он включает его, цепляя скользкими пальцами стилус, обкусывает нервно губы, шлёпая босыми ногами к окну, и с облегчением прижимается лбом к холодному стеклу, когда открывает первый попавшийся рисунок с Чимином.       — Я всё понял, Чимин. Я всё понял, — шепчет он, целуя бездушный экран. Ставит на заставку рисунок, на котором Чимин, в одной из его толстовок, сидит на кровати в общежитии и бренчит на неизвестно откуда взявшейся гитаре, глядя с лёгкой улыбкой в камеру. Так, будто это не рисунок вовсе, а фото, сделанное Юнги, если бы тот обернулся, сидя на стуле. Они обязательно, обязательно претворят все рисунки в жизнь. И начнут с самого важного. Юнги спешно мажет кистями по белому листу, поглядывая на пейзаж за окном палаты. Телефон он Чимину тоже не в микроскопических деталях рисовал, а сработало же, верно? Но он всё равно, как ни крути, а старательно выводит до схожести. Небольшой фонтан во внешнем дворике, кривоватую дорожку от прикрытых высоких ворот. Жмурится, пытаясь вспомнить, как выглядит снаружи эта больница, но плюёт на всё и просто гуглит фасад, срисовывая. А затем семенит замёрзшими порядком ногами к кушетке, на которую забирается, чтобы дорисовать главное. Чимин у него сегодня — в мягком кремовом свитере крупной вязки, с неаккуратным хвостиком из немного уже отросших серебристых волос. Бежит спиной к зрителю, видя перед собой заветную больницу. Юнги пока оставляет квадратные окошки для текста пустыми, приступая к следующей локации. Узкие, мрачноватые больничные коридоры, по которым несётся Чимин, смазаны. Его ноги в жёлтых кедах, едва не путаются, запинаясь друг о друга, пока он бежит по кафельному полу в пёстрый чёрно-белый узор. Юнги бросает короткий взгляд на розетку позади себя, где указаны вольты, стрелочка к кнопке вызова медсестры и номер палаты. Он запомнит его, а пока…              Чимин обязательно будет смеяться вместе с Юнги, когда в каждую годовщину, они начнут вспоминать день их воссоединения. Обязательно. А пока, он от нервов считает ступени, по которым несётся, едва дыша. Скользит по полу, вылетая на нужный ему этаж. И, кажется, задыхается, когда оказывается у белоснежной двери палаты с немного неровно прибитым номером 13, за которой его уже ждут. Он хватает глубоко воздух ртом, встряхивает головой, надеясь, что голос его не подведёт, а затем тихонько стучит, замирая в ожидании. Слышатся тихие шаги, судорожный вдох, а когда открывается дверь в палату…

Чимин обретает своё счастье.

      

***

             Юнги смотрит на него сквозь мутную пелену слёз. Всё двоится, расплывается, но, ставшее за столько лет родным, лицо — он видит так чётко, как никогда. Что, в общем-то, правда. Он никогда ещё не видел Чимина.живым.       — Юнги-хён, — чуть слышно зовёт его Чимин, не двигаясь с места. — Хён.       — Это правда ты, да? У меня что, правда получилось? — глотая слёзы, лепечет Юнги, протягивая руки. И тут же оказывается в крепких объятиях. Мажет мокрым носом по горловине кремового свитера, впивается онемевшими пальцами между пушистых нитей в крупной вязке, касаясь горячей кожи. Дышит прерывисто, не понимая, то ли плачёт всё ещё, то ли смеётся уже, наполняя лёгкие слабым запахом сладкой ванили. Он чувствует тихий смех в своих волосах прежде, чем до слуха доносится нежный голос.       — Ты казался мне больше, хён.       — Йа, — ворчит Юнги, не скрывая улыбки в чужой шее. — Поговори мне ещё.       — Но правда, — воркует Чимин, перебирая пальцами тёмные кудри, что спутаны на затылке старшего. — Такой худой.       — Ты же говоришь, что долго следил за мной. Знаешь, что я мало ем.       — Вообще почти не ешь, — вздыхая, Чимин кое-как отстраняется, всматриваясь, наконец, в тёмные глаза, что сияют от слёз. — Не знаю, как ты, но я точно не могу поверить, что это всё правда происходит. Что вот он ты…живой.       — Я-то всегда был живым, — ластится Юнги к его ладони, накрывающей мокрую щёку. — Ты здесь.       — Надеюсь, что навсегда. И в этот раз, в отличие от беспокойного сна, Чимин не уклоняется от поцелуя.

А Юнги обретает своё счастье.

      

H a p p y E n d