Не улетай, моя птичка

Они могли бы сейчас сидеть где-то в Равке, так же обнимая друг друга, прижимаясь боком. Матиас смотрел бы на то, как ловкие руки с нежной бархатистой кожей минуют языки пламени, прыгающего в золотистой чаше, и вытягивают ароматные и поджаренные изюминки. Заворожённо наблюдал бы за тем, как она закидывает сладкие сморщенные ягоды в рот и прикрывает глаза от удовольствия. Как же красиво она ест! Он мог бы вечность потратить, лишь глядя на то, как она смакует всё в своей жизни: еду, приключения, моменты близости. Он укрывал бы её от всего мира, создав их собственный уголок. Был бы упрямой и твёрдой скалой для своей красной маленькой птички. Мир, в котором не было дрюскеля и дрюссель, только лишь Нина и Матиас. Те самые продрогшие и потерянные парень и девушка, пережившие кораблекрушение и нашедшие дом друг в друге. Он шептал бы ей клятвы на фьерданском, а она в ответ заливисто смеялась, словно сам её голос был переливом чистых вод Священного Джеля. Боги, как же она сияла, когда улыбка касалась её бархатных губ… Он хотел бы вернуться в ту заброшенную деревню китобоев в такой родной и холодной Фьерде. Мечтал снова увидеть Нину, облачённую лишь в пыльные тяжелые шкуры и смотреть, как огонь очага играет на её фарфоровой коже, как в сумерках блестит изумрудный взгляд, проникающий в самую подкорку его заиндевелой души, безжалостно разламывая толстый слой льда, которым был покрыт Матиас Хельвар. Украдкой глядеть на то, как она спит — обнажённая и уязвимая, но такая смелая и дерзкая. Как во сне подрагивают пушистые ресницы и отбрасывают рваную тень на красивое лицо. Хотел бы провести грубой солдатской рукой по мягкой коже, обнять и никогда не отпускать от себя дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Она бы заставляла стучать его сердце с немыслимой силой, не пользуясь даром сердцебита. Её щеки бы алели на прохладном ветру, в каштановых блестящих волосах играл лёгкий ветер. Она, словно птица, распахивала бы руки, стоя на краю утёса где-то на краю земли и пальцами перебирала потоки воздуха, становясь с ним единым целым. А потом бы падала в его крепкие объятья, растворяясь в тепле и ласках, вспыхивала бы снова и снова от прикосновений и горячего дыхания в изгибе шеи. Они бы сбежали вместе в Новый Зем, оставив позади всё то, что хоть отдалённо напоминало о Керчии и Кеттердаме, о прогнившем напрочь месте, что воняло рыбой, хитростью и ворами. Хельвар мог бы носить ей свежую сдобу и её любимые пышные вафли по утрам из ближайшей кондитерской, что ещё хранили тепло печи, а Нина бы спала до полудня и улыбалась ему сквозь сон, зачуяв аромат любимой выпечки и услышав его громкие и тяжелые шаги. Он бы ложился рядом, прижимаясь к ней, тёплой и такой родной, и зарывался носом в растрепавшиеся волосы, вдыхая всей грудью сладковатый цветочный аромат. Матиас всё на свете отдал бы, чтобы снова услышать очередную колкость из её уст, а затем страстно целовать их до потери сознания, выпивая дыхание без остатка. Они могли бы быть счастливы.

***

Каз не смотрел на столб чёрного дыма, что шёл с Биржи Жнеца. Изо всех сил старался, рукой сильнее сжимая воронью голову, венчавшую трость. Фьерданец стоял рядом — огромный, натянутый, как пружина, что должна была вот-вот распрямиться. Костяшки на пальцах были сбиты и кровоточили, смешиваясь с оранжевой пыльцой юрды-парема. Его рубашка пропахла горьковатыми цветами, что своим существованием уничтожили жизнь Нины. А она спасла их всех. Даже тех, кто по всем законам человечества того не заслуживал. Бреккер залез в карман чёрного жилета и выудил оттуда свернутый в несколько раз желтоватый лист бумаги. Протянул его фьерданцу и с безучастным выражением лица произнёс: — Ты свободен, Хельвар. — Рука Матиаса продолжила безвольной плетью свисать вдоль массивного тела, даже не поднявшись. То, чего он хотел больше всего на свете, то, к чему стремился каких-то пару месяцев назад, находилось в нескольких дюймах. Бумага о помиловании стала ненавистна в миг. Кеттердам всё расставил по своим местам, открыв Матиасу глаза на его жизнь. Та, что было дороже всех денег мира, важнее судьбы Фьерды и ценнее свободы, сейчас летела чёрно-рыжими искрами в воздух, развеваясь пеплом над чернеющим грозовым небом ненавистного чужого города. Когда-то Кеттердам сломал его, а она починила, склеив душу заново, заполняя огнём жизни, и заставила сердце чувствовать нечто большее, чем страх и ненависть. Нина Зеник, его маленькая красная птичка, улетела навсегда, оставляя внутри зияющую дыру, посыпанную золой. Теперь он снова оказался один, без дома и места, где был трепетно любим ею. Всё потеряло какой-либо смысл. Слова, что не сказал ей — попросту не успел (изумрудные глаза закрылись так быстро), застряли в глотке навсегда, накидывая колючую удавку на сердце. Оно кричало и кровоточило. Матиас был бы рад, если бы оно остановилось и перестало стучать навсегда. Нина могла бы так сделать — заставить задыхаться, перекрывать воздух, заставить глупый орган взорваться в грудной клетке. И он бы умер, улыбаясь, зная, что пал от её нежных рук. — Мне не нужна свобода, демжин, — Хельвар, не мигая, развернулся и тихо пошёл прочь. Все, чего ему действительно хотелось и что осталось в это пустой и мрачной помойке под названием «Бочка» — смерть. Клетка Хеллгейта и Колесо фортуны — вот то, что спасёт его и принесёт покой.