пухлые губы

— Давай разберемся. Коваль смотрит на Вову пронзительно, этим своим сучьим взглядом, и Вова сглатывает густую слюну уже в сотый, наверно, за последние полтора часа раз. Ну что такого, позову я Коваля одного на подкаст, я справлюсь — думал Бухаров, когда и Коля, и Саша Ни, и Ариана оказались заняты в этот день. Он даже набросал себе список вопросов, который волшебным образом закончился на десятой минуте, а может, и раньше, потому что Вова тупо забыл про него после разговора про «Слабое звено». Примерно после словосочетания «соски Коваля», произнесенного Димой вслух. Вова смотрит на операторов, которые обычно помогают ему с настройкой подкаста, а те, едва сдерживая усмешку, жмут им обоим руки и спешно собираются домой, сворачивая оборудование и обуваясь без ложки. Звук закрывшейся двери словно отсекает Вову и Диму от остального мира. Вова поворачивается, не зная, куда деть взгляд; прячет вспотевшие ладони в карманах домашних брюк и пожимает плечами. — Ну… не знаю я, что сказать. Прости, Дим. — Заткнись и пойдем, — безапеляционно говорит Коваль. Толкает совершенно растерявшегося Вову в спину в сторону кухни и в очередной раз закуривает свой айкос. Бухаров рассматривает его лицо, с трудом заставляет себя отвести взгляд от пухлых губ, мягко обхватывающих корпус испарителя, а потом вытягивающихся вперед, чтобы выдохнуть дым… Перевод взгляда на острые скулы делает только хуже, и возбуждение, бьющее словно молотом в голове и члене последний час, вот-вот окончательно отключит мозг. — Чего ты, блядь, успокоиться сегодня не мог? — спокойно спрашивает Дима, но от его вечно наезжающего тона у Вовы снова бегут мурашки. — Да я же сказал, заебался я, — отнекивается Бухаров, снова отводя взгляд. Он почти вздрагивает, когда чувствует теплые Димины пальцы на своем подбородке, а его дыхание — на губах, и замирает, утопая в его требовательном взгляде. — Ну так и че? Я тут причем? — выдыхает Коваль, не отпуская подбородок, отчего у Вовы поджимаются пальцы на ногах. — Да я же просто прикалываюсь, а ты раздуваешь… — заводит привычную пластинку оправданий Вова, хотя он даже для себя не может оправдать это свое поведение. Его просто кроет — дико, сумасшедше и давно. Он совсем не гей, хотя с Элом они пару раз передернули друг другу, — и Вове понравилось, — но когда он видит эти пухлые розовые губы Коваля, эту его фарфоровую, как у греческих статуй, кожу, длинные шелковые волосы — ему начисто срывает башню. Он прекрасно понимает Колю, который, похоже, давно и беспросветно влюблен в Диму — в такого Диму невозможно не влюбиться, и его сучность лишь добавляет искры, огня. Вова объяснял это влечение просто: Коваль похож на красивую женщину, вот тело и реагирует. По-другому он это объяснить не мог и не хотел — тянет и тянет, предпринимать никаких действий он не собирался, только фантазии во время дрочки иногда переключались с бывших и фотомоделей на Диму, причем всегда — внезапно, в тот самый момент перед оргазмом, когда в голову врываются только самые сладкие — или самые сумасшедшие, безумные, никому-и-никогда-не-рассказываемые фантазии, в которых Коваль стоит на коленях и ведет своими огромными пухлыми розовыми губами по крепко стоящему члену Вовы, оставляя влажный след слюны на выступающих венках. — Знаю я, чего ты хочешь, — усмехается вдруг Коваль, и Вова кусает до боли губу изнутри, потому что сам не знает, чего хочет. Точнее, знает, но боится признаться на трезвую, не затуманенную приближением оргазма голову. Дима выдыхает пар, кладет айкос в карман и снова требовательно берет пальцами подбородок Бухарова. Сжимает, приближает к себе и вдруг целует, вжимаясь губами в его губы. У Бухарова тут же перехватывает дыхание, а через секунду он вдруг осознает, что происходит — что вот эти самые губы, от которых он глаз отвести не может, сейчас целуют его. Прямо сейчас, прямо его и целуют. Вова тут же рьяно отвечает, приоткрывает свои, хватает его, проводит языком, пытаясь успеть все: попробовать на вкус, прикусить, оттянуть, запомнить каждое мгновение. Он понимает, что это разовая акция — Коваль хочет его заткнуть и делает это практически буквально, но отчего-то Вове кажется, что способ не сработает. Когда эндорфиновый коктейль уже начисто отшибает разум и кружит голову, Дима отрывается и смотрит Вове в глаза. — Ну как? Понравилось? Об этом ты мечтал весь подкаст? Впрочем, может, Бухаров и не мог признаться в этих желаниях себе — но со стороны, похоже, его повернутость на Диминых губах была заметна. Вова пытается привести дыхание в норму, облизывается, кайфуя от вкуса Диминых губ на своих, и с улыбкой выдыхает: — Ну я не совсем об этом мечтал, если уж по-чесноку, — говорит и охуевает с себя — видимо, возбуждение-таки отключило мозг. — А о чем же? И этот голос — вкрадчивый, но при этом такой интересующийся, чуть ли не заботливый — просто сносит жалкие остатки выдержки. — О твоих губах на моем члене, — говорит почти даже твердо Вова, глядя Диме в глаза. Тот выпускает смешок, словно ожидал этого ответа, и Бухаров чувствует его руки на животе. Рука умело забирается под пояс штанов и белье, и когда Дима прикасается, Вова шумно выдыхает и откидывает голову. — Если отсосу, перестанешь доебываться? — спокойно спрашивает Коваль, словно уточняет, добавлять ли в кофе молоко. Вова не отвечает, он вообще уже слишком слабо соображает от того, как Дима мягко водит рукой по его члену, сжимая основание и лишь слегка задевая головку. — Бухаров, — зовет Коваль тверже, останавливает руку и снова хватает пальцами свободной его подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Я спросил, ты перестанешь доебываться до меня? С этими тупыми шутками? — Ну после такого хуй знает, — ржет Бухаров, выуживая откуда-то иронию. Дима усмехается, снова двигает рукой внизу и приникает к губам Вовы. Проводит языком, коротко целует и низко произносит: — Все еще хочешь мои губы на своем члене увидеть? Перестать дрочить и фантазировать и воплотить наконец в реальности, а? Где-то между стонами и вздохами Бухаров шепчет «Хочу», и Коваль лишь дьявольски усмехается. — Тогда поклянись, что отъебешься. — Х… хорошо, — обещает Вова, согласный уже хоть кровью расписаться, лишь бы Дима не останавливался. — Хорошо, — вторит ему Коваль, а потом убирает обе руки и медленно, как в кино, опускается на колени. Вова, кажется, готов кончить только с этого, но потом Дима проводит ладонью по его члену еще пару раз, а после — медленно, сладко обхватывает пухлыми губами головку. Бухаров громко стонет, зажмуриваясь, откидывая голову и шумно вдыхая враз закончившийся воздух в легкие, но не хочет пропускать ни секунды — и снова смотрит вниз. Розовые губы двигаются вперед, назад, взгляд из-под ресниц прожигает, пронзает насквозь — и Бухарова прошибает оргазмом, таким сильным, что Вова еле удерживается на ногах. Он вцепляется пальцами в плечи Димы, но тот почти сразу встает, что-то тихо причитая — кажется, «Блядь, Вова», — и идет к раковине. Когда Вова приходит в себя, Коваль вытирает ладонью рот и возвращается к нему с легкой ироничной улыбкой. Кладет руки на его бедра, рассматривает его лицо, словно любуясь плодами своей работы, и снова коротко целует — напоследок. — Ты пообещал, помнишь? — шепчет он Вове в губы. — Помню, — выдыхает тот и сглатывает, прикрывая глаза и наслаждаясь прикосновением губ Димы к своим, а еще этой невероятной, внезапной от Коваля нежностью. Бухаров уверен, что после такого точно не сможет удержаться от шуток про Димины губы — потому что теперь знает, что за ними может последовать.