Undead

Вилбуру кажется, что он спит так глубоко, что перед глазами у него на секунду проносится вся его жизнь. Малоподвижное детство, несмешные шутки, способная начальная школа, скованная юность, дребезжащие звучные аккорды гитары, вибрирующей под его умелыми руками, бессонные ночи, неласковые дни. И тот момент, когда они со Шлаттом стоят на крылечке его дома, у Вилбура самолёт совсем скоро, ручка чемодана зажата в обеих руках, а он, раскрасневшийся от дрожащего радостного удовольствия, целует его бесконечно, улыбается в него, дышит — и всё никак не надышится. Шлатт прокатывает его имя, выпускает его со своих губ, как мыльный пузырь — «Вилбур, Вилбур» — но не может ничего поделать, и каждый раз целует его в ответ, каждый раз жмёт его к себе. Наконец Шлатт отстраняется, и клонит голову так, чтобы Вилбур губами промахнулся. «Последние три раза меня целуешь и идёшь. Хорошо?» Вилбур видит зарождение их маленькой традиции. Он видит этот момент как семечко, из которого возникает прекрасный цветок трёх последних поцелуев. Нельзя отпустить человека безболезненно, но можно думать о том, что три последних раза были весомыми, и вот дотерпеть до следующих уже немного легче. Главное — сделать их самыми лучшими. И Вилбур делает — каждый, каждый, каждый раз. А потом его жизнь темнеет в красках, бежит дальше, ускоряясь, точно кассета на перемотке, пока не приходит к настоящему моменту. На мгновение Вилбуру снится, что он видит себя чужими глазами. Как будто его комнатка с измазанными лунным светом окнами вдруг представляется ему со стороны двери, как будто он видит себя, замотанного в слишком короткую для него простыню, на своем тощем матрасе, пахнущем болезнью предыдущих хозяев. Всего на мгновение. Потом он просыпается. Над его кроватью склоняется тёмный силуэт. Вилбур сначала хватается за нож, лежащий у него под подушкой, лежащий именно так, чтобы ему было удобнее хвататься. Только потом всматривается. Эта первая секунда может стоить ему жизни. Он выучил. Это Шлатт. Он выдыхает и кладёт нож. Его ярость, его необходимость сражаться за свою жизнь, рвать за неё зубами, если потребуется, понемногу отступает, оставляя его сердце вздуваться в рёбрах от волн непрошенного адреналина.  — Шлатт? — медленно спрашивает он. Шлатт кажется посланником зла с беззлобными намерениями. Он просто стоит.  — Пошли. — говорит Шлатт. С его голосом всё в порядке. Вилбур поднимается без разговоров, накидывает парку, засовывает пистолет за пояс, и следует за Шлаттом по рассыхающимся ноющим половицам их случайного пыльного жилища. Они выбираются на улицу, и лунный свет освещает Шлатта. Он кажется потерянным. Отчаянным. На его шее, почти, блять, его шее, между шеей и плечом отчётливо виден рыхлый стёсанный укус. Вдавленные тупые зубы. Гнилая слизь. Укус. Укус.  — Шлатт…  — Пошли, кому говорю. — требует он. С его голосом всё ещё всё в порядке. С самим Шлаттом… Вот и всё. Вилбур вдыхает так сухо, что дерёт горло, ощущая, как боль, скупая и отчаянная, по ломаной пробирается к его сердцу. Он сжимает зубы, умоляя себя не выть. Не выть. Шлатт ведёт его наверх. Он безоружен: оставил своё ружье в доме. Ему наверняка больше нечего бояться. Вилбуру же страшно до того, что сводит челюсть. Так не может быть, просто не может быть. Не может. Он переживал смерти, он проходил через смерти, он плакал, он успокаивался. Они были все вместе — Вилбур, Шлатт, и эта группа Шлатта, с которой он снимал видео, когда нахлынул вирус. Он смутно помнит, что первый звоночек был в марте: какой-то тест в лаборатории показал неожиданные результаты. Ему было всё равно — он «веселился с пацанами», он хорошо проводил время, пропуская мимо ушей мировые новости и всеобщее напряжение. Кажется, сам Ланч-Клаб сделал эпизод подкаста об этом, но Вилбур в нём не участвовал. Это было ещё до того, как стало невозможным игнорировать количество тел. Тогда они снялись с места и попытались сбежать от источника заражения. Они арендовали машину и ехали на запад, пока не кончился бензин. Потом они купили бензин, потом они своровали бензин, потом бензин закончился совсем, у всех. Где-то между этим оборвался интернет — в какой-то момент он проснулся, и понял, что соцсети не грузит. Потом умерла связь: он был на середине разговора со своей семьёй, когда звонок прервался и больше не восстановился никогда. Потом подзарядить телефон стало невозможным, и все они постепенно перестали пользоваться своими мобильниками — без зарядки они превратились в ненужные кирпичики, пустые и тёмные. Последний совет, который они слышали — на телевизоре в заброшенном кафе, если верить бумажной карте, где-то на границе Иллинойса: «Не выходите на улицу. Не дайте себя укусить. Не пейте воду из-под крана.» Кроме того, это был последний человеческий голос, который они слышали — если не считать друг друга и криков. На полное обесточение потребовалось чуть больше месяца. На то, чтобы их команда стала разваливаться — ещё меньше. Трэвис и Купер откололись почти в самом начале пути, когда впервые закончился бензин: они сказали, что у них в этом районе есть друзья, и им есть, куда пойти. Вилбур не знает, обманывали ли они. Первым заразился Карсон: он тащился за ними, медленно гниющий, рыдающий о том, чтобы его не бросали и как он не хочет умирать. Когда он стал зомби, Ноа пристрелил его, а на следующую ночь ушёл, никому ничего не сказав и прихватив с собой львиную долю их припасов. И так остались только Вилбур, Шлатт, Тед и Чарли. Чарли сошёл с ума, кидался на каждую тень, вырывался на самые опасные миссии, охранял свою девушку, как безумный пёс: казалось, она и сама начала его бояться. Тед сошёл с ума, не оставил в себе ни следа себя прошлого и энергичного — грусть, как очиститель, вымыла из него всё человеческое, оставив пустую сереющую оболочку, передвигающую ногами в указанном направлении. Вилбур не знал, как именно сошёл с ума он сам. Шлатт оставался прежним. Они все, не сговариваясь, знали: Шлатт выживет последним. Шлатт был сильным, был решительным, был непробиваемым, был стрелком и шутником. Он должен был выжить. У него были все шансы. Так почему? Вилбур знал, как, Шлатту не требовалось ему рассказывать, Вилбур всё понял сам. Дежурил, зазевался, и зомби вцепился в него. Шлатт прихрамывает — свернул ногу, пока падал. Но как зомби мог укусить его вот так, в шею? Подобраться настолько близко? И Шлатт… Он ведь такой осторожный, такой внимательный! Слишком многое не сходилось. Вилбур нашёл бы ещё тысячу причин, почему это неправда, почему такого не могло случиться, если бы был хоть какой-то смысл. Смысла не было. Шлатт умирал. Они не разговаривают, пока вместе ползут по склону холма наверх, как муравьи. Вилбуру кажется, что он плачет без перерыва: ему холодно, зябко, ветер теребит его волосы, его отвратительно красные скрюченные щёки. Шлатт плачет кровью, а Вилбур, не в силах смотреть на это, всё вытирает и вытирает его, но только размазывает. Он наблюдает, как бледнеют глаза Шлатта, как их затягивает белёсая плёночка, пока не остаётся только молочный белок и голубой кружок в нём, как аквариумная подделка настоящего глаза. Шлатт не жалуется. Совсем. Вилбур отламывает ему палку, и Шлатт всё идёт и идёт, и идёт. Вилбур не боится за его тело: пока вирус дойдёт от шеи до ног, потребуется больше недели. Но Вилбур не знает, как скоро окажется поражён его мозг. Но Вилбур знает: до самой последней секунды Шлатт будет тащиться наверх, подальше от их дома. Не было бы горы — ушёл бы в леса, в просторы пустынь, в пещеры, в море бы залез и плыл бы и плыл, пока всё тело не свело бы судорогой. Шлатт никогда бы не позволил себе умереть при людях. Он для этого был… слишком гордым. Одна эта мысль заставляет Вилбура разрыдаться вновь, давясь собственной слюной, текущей из его носа солёной слизью. Наконец они добираются до вершины. Кровь на руках Вилбура засыхает горькой прилипчивой коркой. Шлатт стоит, развернувшись куда-то, где должно было взойти солнце, и Вилбур вынужден смотреть на то, как слёзы струятся из его слепых глаз. Он видит, как Шлатт сжимает руки в кулаки — до боли, до красноватых полумесяцев на ладони. Видит, как в бессильной хрупкой боли перекашивается его лицо. Он не хочет умирать. Ему страшно. Вилбур никогда не видел ничего страшнее этого.  — Смотри как красиво. — выговаривает Шлатт. Вилбур всхлипывает.  — Говно, а не солнце. Шлатт не смеется — он просто разок приподнимает грудь. Он такой тихий. Всё вокруг такое ужасно тихое.  — Это я должен сказать.  — Но не скажешь?  — Не скажу. Вилбура трясёт.  — Ну хватит, Шлатт, хватит идиотничать. Идём. Идём, говорю! Ты поживёшь с нами, у тебя ещё есть время… Шлатт безмолвно качает головой и садится на землю неловко, качаясь, как неваляшка.  — Поцелуй меня.  — Что?  — Т-три… Три раза. И потом мы пойдём. Хорошо?  — Что угодно, ты, ребёнок.  — И…ди сюда. — у Шлатта такая интонация, как будто он хочет добавить что-то дальше, но не находит в себе сил. Вилбур прижимается губами к его губам. Шлатт такой солёный, такой окровавленный, что самого Шлатта Вилбур в этом поцелуе как будто не чувствует. Как будто Шлатта у него больше нет. Вилбур целует его с нажимом, и Шлатт валится на траву спиной — руки его не держат. Вилбур отшатывается с задавленным испуганным вскриком. Но Шлатт всё ещё жив. Шлатт всё ещё улыбается ему.  — Порядок. — говорит он. Какой, блять, порядок. Во второй раз Вилбур пытается поцеловать его нежнее, но выглядит это по-медицински аккуратно, как когда на кончик скальпеля набирают какую-то заразу. Он отодвигает лицо, и понимает, что больше не может. Просто не может. Стойкое ощущение — такое же стойкое, как исходящий от них обоих запах пота и гниения, говорит ему, что он насилует труп. Шлатт не был трупом, пока что, но может стать в любую секунду, и Вилбур не может поверить, не может, просто совсем не может…  — Так я получу свой последний поцелуй… или как? Преодолевая рвотные позывы (точно не от запаха, совсем не от него), Вилбур наклоняется над Шлаттом в третий раз. Кулак Шлатта бессильно утыкается ему в бок, наверное, в неуклюжей попытке обнять. Вилбур пытается дать ему место, не размыкая губ, чувствуя, как слезы вновь подкатывают к горлу. А потом гремит выстрел. Вилбур валится на землю лицом вниз, утаскивая за собой Шлатта, уже понимая, что это их наверняка не спасёт. Они на грёбанном холме, почти на вершине, и если стреляют не с подножья, попасть в них проще простого. Только спустя секунду он понимает: стреляли ближе. Гораздо ближе. Слишком близко. Под лежащим на животе Шлаттом растекается лужа крови. В руке у него зажат Вилбуровский пистолет. Любимый. Любимый пистолет. Вилбур зачем-то оборачивается, зачем-то открывает рот. Зачем-то вскрикивает. Зачем-то подбегает к нему, зачем-то начинает трясти. Слёзы зачем-то текут из его глаз. Всё из этого бессмысленно.  — Что ты сделал? — рот у него открывается безо всякой пользы, а на ум не идут никакие слова, — Что ты сделал? У Шлатта не чувствуется ни пульс, ни дыхание. Пуля пробила ему лёгкое. Он сам себе лёгкое пробил. Он умер, даже не успев закрыть глаза. Вилбур смотрит на него ещё далёкие, бесконечные пятнадцать секунд. Потом Вилбур отсаживается. Серно-желтое небо вырождает сухой дрожащий рассвет. Вилбур вынужден смотреть на рассвет, потому что Шлатт не мог. Не смог. Потому что Шлатт сказал ему «смотри». Солнце забивается ему в глаза, как песок. Солнце размывается. Солнце пахнет солью. Шлатт пахнет кровью. Всё вокруг пахнет кровью. Ему нужно встать, спуститься с горы и рассказать всем. Дом остался без охраны. Нужно забрать пистолет, спуститься и продолжить жизнь. Но Вилбур сидит рядом со слепым мёртвым телом своего лучшего друга, своего лучшего парня, лучшего человека с лучшими шансами на выживание, и не знает, сможет ли сделать хотя бы шаг.