По-китайски говорить

- И когда ждать? – телефон звякнул неожиданным сообщением в ватсап. Вадим пару минут рассматривал знакомое имя, всплывшее на экране, пытаясь понять, не ошибся ли, не померещилось ли ему. - Кого и где? – бездумно ответил он, стараясь не придавать значения этому странному разговору. В последний год они общались в основном только по поводу мамы и ее здоровья. Фразы были сухими и ломкими, как волосы давно дышащей на ладан старушонки, которая когда-то носила громкое имя Агата Кристи. - Твой. Новый. Альбом, - странно выделил каждое слово Глеб. Вадим бросился было набирать что-то вроде: «А тебе какое дело? Поиздеваться готовишься?» Но потом стер уже написанное. Не хотелось ссориться, не хотелось ничего выяснять. Хотелось только, чтобы этот странный разговор поскорее закончился. Поэтому ответил коротко и по существу: - В конце лета. - Хм. Ну посмотрим, послушаем. Посмотри. Послушай. Вадим отложил телефон и поморщился: завтра его ждали на выставке работ юного художника, надо было хотя бы предварительно полистать фотографии, что ему давно уже скинули, приготовиться как-то похвалить парнишку, но в голову как назло ничего не приходило. Да и нелепый диалог этот окончательно выбил из колеи. Сидят там поди сейчас со Снейком и хохочут, предвкушая будущий позор ненавистного братца. Ожидая его всеми фибрами. Телефон снова брякнул. Вадим застонал. Ну что там еще? - Я без сарказма. Да ладно. Ну конечно, кто бы сомневался. Вадим снова и снова бездумно пролистывал в планшете работы парнишки, но живопись не впечатляла его – никогда и ничья. И тем более эти наивные картины человека, который неспособен был привнести в искусство ничего нового. Но его все же необходимо было как-то приободрить. Ха, без сарказма он. Так я и поверил. Но палец сам уже набирал на экране: - Я так и понял. - Тебе же будет интересно мое мнение? С чего вдруг такая настойчивость? Снова набухался? Или наоборот протрезвел? Или специально провоцирует, чтобы добиться откровенности, а потом раздавить сапогом ради веселья дружков-собутыльников? - Я его уже знаю. - Вадик, я не для ругани написал это. - У мамы все хорошо, давление в норме, - дрожащими пальцами набрал Вадим. Мелкий добился своего, настроение снова ни к черту, хотя они пока еще не поругались. Впрочем, такими темпами до этого совсем недалеко. - Это хорошо. И все-таки? - Я твое мнение знаю заранее. Потрудись, пожалуйста, хотя бы не так громко и активно высказывать его, когда альбом выйдет. Ради всего, что было двадцать лет назад. Спасибо. - Вадик, если мне не понравится, я не скажу ни слова. Ты мне все-таки брат. - Я тебе гнида черножопая. - Прости, я психанул тогда. - Я вор, козел и самый подлый человек. - Все еще злишься? - Вообще-то это твоя прерогатива. - Сейчас уже нет. - Глеб, чего ты хочешь? - А ты не понял? - Я тупой урапоцреот, куда мне. - А разговоров про политику я тем более не хотел. - Странно. У тебя ей весь фейсбук забит. - Ты мониторишь мой фейсбук? Нет, правда? - Рассказали добрые люди. - Вообще я по другому поводу писал. У меня 9 июня концерт будет в Екб. - Наслышан. - Я хочу к маме зайти в гости, соскучился. - Принято. Свалю в гостиницу на пару дней. Могу на неделю. Хватит? - Я не в этом смысле, - в сигнале ватсапа послышалась какая-то обида, или Вадиму только почудилось. – То есть… если я зайду…не выгоните? - Мама скучает, тебе по-любому надо у нее появиться. - Я не о ней сейчас. - А о ком? – Вадим и сам не знал, намеренно ли он корчит из себя идиота или и правда не понимает, чего Глеб хочет ему сказать, о чем попросить. - Не надо уходить в гостиницу, - прогремело в тишине свердловской квартиры. – Пожалуйста. - Добром это не кончится, - до осознания Вадима еще не дошел смысл написанного младшим, и он по инерции продолжал сопротивляться тому, чего сам ждал столько долгих лет. - Пора бы уже поговорить, тебе так не кажется? - О чем? Мы все давно обсудили. - О нас, черт побери! О том, как мы докатились до всего этого. - Не мы, Глеб. - Прости, но… - Что? - Ничего. - Привет Снейку. Надеюсь, он не слишком громко ржет сейчас у тебя за плечом. - То есть ты такого обо мне мнения, да?! - Пока, Глеб. - Так я могу зайти? Ты не уйдешь в гостиницу? - Видно будет. На эту сухую фразу Глеб уже ничего не ответил, и Вадим снова уткнулся в планшет с картинами, но голова окончательно отказалась думать, в висках стучало только «Пора бы уже поговорить», «Пора бы уже поговорить», «Ты не уйдешь в гостиницу?», «Не надо уходить в гостиницу». Вадим перечитал их короткий диалог несколько раз и рухнул на кровать. До 9 июня оставалась всего неделя. Мама не просила его сходить на концерт младшего. И раньше-то не просила, знала, чем это закончится. Она хорошо помнила, как отказывался с ней общаться Вадим после пресловутого видео. Публично он мать всячески оправдывал, а лично – сбрасывал ее звонки и не отвечал на сообщения, которые ей помогал набирать в телефоне внук. И даже когда приезжал с концертами в Екб, предпочитал останавливаться в гостинице и через знакомых явно давал понять, что не хочет видеть ее в числе зрителей. Мама прекрасно знала, что в отношения сыновей лучше не лезть: если Глеб поистерит да прижмется к ее груди, то Вадим замкнется слишком уж надолго. Так, что даже вечно обиженному младшему надоест молчаливая пауза, и он первым пойдет на контакт. Мать всегда знала, что первым окажется именно Глеб. Вадим будет со сцены кричать о любви, а потом сбрасывать звонки и игнорировать сообщения. Так было всегда. Таким поведением, стань оно известно всей стране, удивить он смог бы кого угодно, но только не свою семью. Поэтому она не просила. Знала: он не пойдет. И не потому что не желает видеть Снейка, Аркадина и агрессивных глебоманов – ему давно уже было плевать и на их отношение к нему, и на их агрессию, и на их смешки. Не потому что не хочет видеть Глеба в нынешнем его непрезентабельном статусе. Не потому что не хочет слышать исковерканную, буквально изнасилованную Черную луну. Точнее, не хочет, да, но не чего-то отдельного, не чего-то одного, а всего сразу – Глеба, Агату, примирения, воссоединения, общения, воспоминаний. НИ-ЧЕ-ГО. Каким-то шестым чисто материнским чувством она знала все это и не лезла. Не задала ему ни единого вопроса о приезде Глеба, только лишь догадываясь, что, вероятно, одному из них придется ночевать в гостинице, и она никак не сможет этому помешать. Вадим ушел спать в тот вечер подозрительно рано, часы еще даже не пробили полночь. Мама все сидела на кухне, надеясь, что Глеб все же заглянет. У нее все-таки большая квартира, каждому хватит по отдельной комнате. Может, еще и без гостиницы обойдутся, а утром видно будет. И даже не удивилась, когда заветный звонок в дверь все же раздался – около двух ночи. Глеб стоял на пороге совершенно растрепанный, потный с красными глазами и тяжелыми веками. - Кушать будешь? – пробормотала мама, прижимаясь к дрожавшему сыну. – Я пельменей налепила, тебя ждала… Про Вадика говорить пока не хотела из страха, что младший тут же развернется и отправится ночевать в гостиницу. Но тот и не спросил о нем даже, скинул ботинки и прошлепал на кухню. - Я полотенце пока приготовлю. Одежду свежую. У Вадика тут футболок полно, штаны спортивные… - и тут же осеклась, понимая, что зашла слишком далеко, забылась. Но Глеб только кивнул, казалось, не испугавшись перспективы облачиться в одежду старшего. Подошел к плите и достал тарелку. Мама засуетилась, скользнула в комнату к Вадику и постаралась как можно тише открыть дверцу шкафа, чтобы та ненароком не скрипнула. Старший сын вряд ли обрадуется, что его одежду отдают во временное пользование неродному истцу. Мама достала первое попавшееся под руку белье, носки и одежду и поспешно прикрыла за собой дверь. - Вот, - протянула она смену белья Глебу. Тот снова покивал и сунул в рот очередной пельмень. В ванной было тесно, душно и влажно. Пахло мамой и… Вадиком? Он все еще помнит его запах? Глеб развернул футболку и горько усмехнулся: герб России, слева сбоку логотип Сима-ленда. Появись он в таком обмундировании у себя, его бы все засмеяли. Он стащил с себя пыльную потную одежду и встал под теплые струи. Он уже тысячу лет не был дома. Именно дома. Чтобы мама, папа, бабушка и… Вадик. Папы и бабушки сейчас не дождаться никаким образом, но вот остальные… Почему-то на ум не пришел ни Глебыч, ни Таня. Глеб намылил уже порядком отросшие кудри, прикрыл глаза. Все-таки он чертовски устал за все эти годы. Он чертовски давно не был дома. Футболка Симы, как и штаны с отвратительными салатовыми лампасами, пришлись ему впору. Он бросил грязную одежду в корзину с бельем и вышел в коридор. Мама раскладывала вымытую посуду в сушилку. - Пойдем, я постелила тебе в гостиной, - и буквально на цыпочках прошла мимо комнаты Вадика. - Хорошо, мам. Я еще на кухне посижу, чаю попью, а ты ложись. Завтра поговорим, - прошептал Глеб и поцеловал ее в щеку. Он так и не решился спросить ее, здесь ли Вадик, не уехал ли в гостиницу. Потому что боялся услышать ответ. Прошло около получаса и две недопитые кружки чая, когда за спиной Глеба зашаркали чьи-то тяжелые шаги. Он зажмурился, но оборачиваться не стал. Наверное, мама встала в туалет. Скорее всего так и есть. Шаги приблизились, вот они прошаркали совсем рядом, раздался прокуренный мужской кашель, и Глеб шумно выдохнул, приоткрывая глаза и стараясь придать лицу как можно более безмятежное и равнодушное выражение. Он не видел брата вот так вот – лицом к лицу – уже шесть лет. Со времени той дурацкой встречи, посвященной пяти миллионам и шести личным песням. А так, чтобы наедине, глаза в глаза, и того дольше. Рядом стоял босыми ступнями на холодном линолеуме совсем чужой и незнакомый человек с седой бородой, массивным животом и бритыми висками. Глеб не знал его, не знал, чего ожидать от него. Не знал, хочет ли вообще слышать его голос. Он хотел видеть и слышать того своего прежнего Вадима, но сейчас в кухне стоял другой, с которым необходимо было либо заново ссориться и расходиться, либо знакомиться и привыкать. Своим давешним вопросом в ватсапе Глеб выбрал второе и сейчас боялся поднять взгляд. Когда-то с тем прежним братом они почти все время проводили вместе, но пауза длиной в 11 с лишним лет разорвала все воспоминания об этом. Глеб забыл, каково это – сидеть с Вадиком на кухне и просто вместе пить или курить. И не знал, нужно ли ему это. И с ужасом вдруг осознал, что, вероятно, ошибся, отправляя то сообщение. Точнее, он отправлял его тому Вадиму из прошлого, а пришло оно Вадиму этому – с бородой и в афгани. С молодой любовницей и богатыми покровителями. Черт, наверное, стоило идти ночевать в гостиницу. Там не больно и не страшно. Брат не сказал ни слова, просто плеснул остатки кипятка из чайника в кружку, достал из буфета пряники и молча бросил их на стол. Мятные – как раз те, что Глеб так любил. Наверняка мама позаботилась. В груди отчего-то пахнуло холодом. Тот прежний Вадик тоже знал о любви Глеба к мятным пряникам. Тот бы тоже купил их. Тот, не этот. Вадим молча подтолкнул пакет ближе к брату и принялся размешивать чаинки. Протянул руку в безмолвной просьбе прикурить, как делал сотни раз еще тогда, в прошлой жизни. Глеб почти по инерции воткнул ему недокуренную сигарету между пальцев и влил в себя последний глоток чая. Наверное, надо было идти спать, а не тратить время и остатки сил на незапланированные посиделки с незнакомцем на маминой кухне, но пряники пахли предательски вкусно, а Вадик пошел наливать новую порцию воды в чайник и так знакомо сутулился при этом, обнажая округлые лопатки, что в груди Глеба что-то отчаянно екнуло, и он остался, кусая пряник. - Свежий совсем, - не выдержал он, на секунду забывшись, будто бы обращался к маме. - Сегодня завоз был, я два пакета взял, - буркнул Вадим, зажигая плиту. - Ты?! – выдохнул Глеб, поперхнувшись. - Или ты их уже не ешь? – Вадим пытался казаться и звучать равнодушным. – Раньше, вроде, если мне не изменяет память… - Не изменяет, - помотал головой Глеб. – Очень люблю. - Шел бы ты спать, - в голосе старшего послышались знакомые ворчливые нотки, и Глеба снова кольнуло: не такой уж и незнакомец, что-то узнаваемое осталось и в нем. – Завтра поговорим. Если хочешь. - Пора бы уже, - медленно и почти по слогам произнес младший, перебирая в пальцах пакет, чтобы хоть чем-то занять руки. - Альбом мой можешь критиковать сколько влезет, только… - Что? - Впрочем, пусть и директор твой критикует, черт с ним. Мне все равно. - Вадик, ты же сам его притащил тогда, - сказал вдруг Глеб самое неожиданное, что только могло прозвучать здесь в этот самый момент. – Это ведь ты уволил Андрея, ты нанял Хакимова, ты велел ему заняться моим сольным проектом, а теперь… - Я идиот, я этого и не отрицаю, - совершенно спокойным тоном признал Вадим. - Ему не нравятся мои электронные эксперименты, - отчего-то резко соскочил с темы младший. - А есть кто-то, кому они нравятся? Ну кроме Маньковской твоей, - усмехнулся старший. - Ты, - фактически не дал ему договорить Глеб. – Ты выпускал мои ремиксы, а он не хочет. - Я не твои ремиксы выпускал, Глеб… - Это неважно, это была моя идея, я хотел их сделать, а ты ее поддержал, ты лепил на альбомы название Агаты, ты не открещивался от этого, и теперь ты бы… ты бы… - Думаешь, я бы стал выпускать эту твою лабуду? Серьезно? - Не стал бы? – нахмурился Глеб и поднял глаза на брата. В карем взгляде мелькнуло снова что-то неуловимо знакомое. - Возможно. Мы оба не любим сослагательное наклонение. - Оно могло бы стать изъявительным. - Что? – Вадим непонимающе уставился на Глеба. - Ах, ну да. Вечный технарь незнаком с филологической терминологией, - рассмеялся Глеб и тряхнул все еще влажными после душа кудрями. Вадик, я… - Глеб, все это чертовски поздно. - Да? - Одиннадцать лет. - Хоть пятьдесят. - Мы судились, мы исписались. Твои фанаты меня ненавидят. - А причем здесь все это? Когда мне было шесть, у нас не было ни Агаты, ни фанатов. - Глеб… Глеб? И тут на плите засвистел вскипевший чайник. Вадим подскочил, выключил огонь, но не стал разливать кипяток по кружкам, а вместо этого присел назад на табурет, всматриваясь в смущенное лицо младшего. - Ты пришел с миром? - Разве это непонятно? - В твоем исполнении – извини, но не совсем… - Видимо, придется учиться говорить прямо. Я пришел с миром. - Совсем голодно в карантин стало? – усмехнулся вдруг Вадим от внезапно осенившей его мысли. - У меня вообще-то проходят концерты, мне есть на что жить. А вот ты… - А что тебе за дело до меня? – дернулся Вадим. - Ты мой брат. - Гнида черножопая. - Мы же уже это обсудили! - Вряд ли. - Вадик, ты правда все еще дуешься? - Твое фанатье продолжает поливать меня помоями. - Тебя правда волнует их мнение? - Меня и твое-то не волнует, - огрызнулся Вадим. - Правда? – не поверил Глеб. - Вру, - тут же сознался старший. - Вадик… я пришел с миром. - Как Навальный к Путину? - Я не хочу о политике… - Да я тоже, - махнул рукой Вадим, а затем невольно опустил ее на все еще сжимавшую пакет ладонь младшего. Глеб вздрогнул, но руку не отдернул. - Значит, ты все еще помнишь? Ну, про пряники эти дурацкие, - улыбнулся Глеб, просто чтобы как-то скрыть смущение от покоившейся поверх его ладони теплой руки брата. - Я помню все, - голос Вадима прозвучал непривычно хрипло, но Глеб уже слышал и раньше такие интонации старшего, и все внутри него отчего-то затрепетало. Пальцы Вадима принялись очень медленно, едва ощутимо поглаживать слегка расслабившуюся под ними руку младшего, ослабившую зажим и теперь свободно лежавшую на столе. И все исчезло – запахи, звуки, кухня, квартира, Свердловск и мама за стенкой. Весь мир сосредоточился в этих ладонях, осторожном поглаживании пальцев и оглушительном сердцебиении. Все существо Глеба перетекло в ладонь. Он не шевелил ею, но Вадим все равно как-то понял, почувствовал, что его не отталкивают, а приглашают продолжать, и принялся действовать смелее. Поглаживания стали активнее, пальцы поднялись чуть выше к запястью, а во взгляде его полыхало что-то до безумия знакомое, но Глеб боялся подолгу смотреть брату в глаза, зная, чем это закончится – теперь, когда рядом нет никого третьего. Вторая рука сама потянулась и легла поверх ладони Вадима, впиваясь в нее пальцами, словно в поисках защиты. Вадим улыбнулся и продолжил поглаживания. И Глеб не выдержал, наконец, наклонился и прижался щекой к большой руке брата. Аккуратно, едва ощутимо потерся щетиной и замер, боясь даже дышать. Он часто делал так маленьким, лет до 13, пока не случилась гормональная буря, вытравившая на несколько лет из их отношений нежность и доверительность. Которые вернулись позднее на новом витке гормонального же безумия. И Вадим не отпихнул его, не отдернул ладонь, но принялся ерошить пальцами другой руки непослушные кудри брата. - Опять отросли. Прямо как тогда. Боже, я твоих кудрей уже сто лет не видел, не трогал… - А сам все сбрил, - прошептал Глеб одними губами, и его дыхание обдало ладонь Вадима. - Да куда мне с моим-то пузом еще и кудри растить. - Для меня, - и губы Глеба невесомо коснулись тыльной стороны ладони старшего. А тот все гладил и гладил его по волосам, словно бы игнорируя нечаянный поцелуй, и тогда Глеб поцеловал чуть смелее, чуть очевиднее. Рука брата дрогнула, он наклонился вперед к столу и пробормотал сдавленным голосом: - Иди ко мне. Голова Глеба легла ему на плечо, пальцы Вадима запутались в волосах младшего, и оба дышали часто-часто, словно бы пробежали не один километр навстречу друг другу. Да так оно по сути и было. - Глебка… - шептал Вадим, чувствуя, как шершавые губы младшего касаются его шеи отнюдь не мимоходом и совсем не случайно. Он сжал в ладонях лицо брата, поднял его и принялся покрывать поцелуями лоб, нос, щеки, пока, наконец, не накрыл его губы своими, напряженно вспоминая, когда же делал это в последний раз. Кажется, накануне эпиложного тура что-то около 12 лет назад. Кажется, это было скомканно, в спешке – то ли в студии, то ли в очередной гримерке. Поцелуй не запомнился, не отложился в памяти, он был один из множества, и тогда еще казалось, что таких поцелуев будет еще бессчетное количество. Если бы Вадим только знал, что в следующий раз его губы сомкнутся с губами младшего только 12 лет спустя, он бы попытался запомнить тогда каждое мгновение и не стал бы целоваться на бегу. Но, может, в том и заключается прелесть каждого мига любви – мы принимаем его как должное и ласками не говорим друг другу «прощай», а всегда только «здравствуй». Вадим прижал к себе дрожавшего младшего, не разрывая поцелуя, одна ладонь его легла на взъерошенный кудрявый затылок, а вторая – успокаивающе поглаживала Глеба по спине, и тот весь вытянулся в струнку – как и когда-то в свои 15, впервые пробуя губы старшего брата на вкус – грудь его быстро и тяжело вздымалась, а через несколько секунд Вадим ощутил, как щеки его увлажнились. Не акцентировать на этом внимание, продолжать целовать, прижимать и гладить, и он успокоится, непременно успокоится. Он вспомнит. Не может не вспомнить. Не те поспешные поцелуи набегу перед Эпилогом, а горячие и страстные – в ночном Асбесте, пьяные и развязные – прямо на полу пансионата Горки, нежные – в автобусах и поездах во время тура в честь 15-летия. Он вспомнит. Вадим целовал мокрые щеки брата, а тот все всхлипывал, вцепившись пальцами в потную футболку старшего. - Вадик… Вадик… И вспоминал. Вспоминал. И когда Вадим ощутил вдруг до боли знакомое копошение неуклюжих пальцев в районе собственной ширинки, то понял, что Глеб, наконец, вспомнил. И слезы тут же высохли на его небритых щеках. Вадим прикрыл глаза и пошире раздвинул ноги, позволяя младшему скользнуть под резинку домашних штанов туда, где давно уже пульсировала, полыхала плоть старшего, отвердевшая, едва только в квартире прозвучал ворчливый сонный голос младшего. Глеб сполз на пол, отталкивая в сторону табурет и, ни секунды не размышляя, сомкнул губы вокруг члена брата. Щетина больно уколола нежную кожу, но Вадим даже не заметил этого, плавясь в бесстыдном желании, которое столько долгих лет копилось в нем, не находя выхода. Занимайся они этим лет двадцать назад, язвительных комментариев и сальных шуточек избежать было бы никак нельзя. Глеб сострил бы и по поводу живота, и по поводу появившейся в густой курчавой поросли седины, а Вадим непременно высказал бы ему за небритость, но сейчас вся неэстетичность, копившаяся годами в одном одиночестве на двоих отошла вдруг на второй план. И Глеб видел только желавшего его Вадима, а Вадим – Глеба, наконец-то, снова готового на все. 12 лет воздержания дали о себе знать, и Глеб успел сделать лишь несколько движений губами вдоль по члену, как старший тут же охнул, закрыл ладонью глаза и кончил, пачкая младшему лицо и футболку. Глеб улыбнулся, вытерся подолом, но не сказал ни слова, а глаза его сияли беспредельным счастьем. Он и сам забыл, когда в последний раз ощущал такое всепоглощающее безусловное счастье. - Глеб, - пробормотал Вадим, и глаза его полыхнули странным, но таким знакомым младшему огнем. Он кивнул и снова улыбнулся. - Но… мама, - и Вадим обеспокоенно посмотрел в сторону ее спальни. - Я закушу подушку, - и медленно поднялся с пола. - Боже, Глеб… - прошептал Вадим и встал вслед за братом, а глаза уже привычно шарили по кухне в поисках масла или аптечки. - У меня есть, - тихо произнес Глеб, заметив блуждающий взгляд брата. - Ты… знал? – удивился старший. - Ну… предполагал, - усмехнулся Глеб. - Все рассчитал? - Скорее просто надеялся, - и Глеб пошагал к спальне брата – она располагалась дальше от маминой комнаты, и на двери там была задвижка, хоть и миниатюрная, но гарантировавшая некоторую приватность. Вадим щелкнул выключателем, и кухня погрузилась во тьму. Свет в комнате включать не стали, и, заперев дверь, Вадим подошел к неясному темному силуэту возле кровати, прижался к нему, скользя руками к животу и ниже – щупая, лаская, вспоминая изгибы и запахи… Глеб откинул голову ему на плечо и шумно выдохнул. - На самом деле я просто всегда таскаю с собой бальзам для губ в баночке, - и едва слышно захихикал. - Ах ты… - Вадим не выдержал и тоже рассмеялся. – Я-то подумал… - Откуда я мог знать, что у тебя все еще способен стоять на… меня. Я хотел просто поговорить, просто поставить точку в этой дурацкой ссоре. - Ты испортил мне репутацию, - прошептал Вадим, продолжая оглаживать ладонями низ живота младшего, и дыхание того тут же участилось. – Ты задолжал мне четыре миллиона, - рука скользит ниже под резинку штанов, пальцы путаются в жестких волосках, Глеб стонет, - ты вылил на меня ушаты грязи и ненависти, - сжимаются вокруг уже твердой плоти, - ты настроил против меня всех наших фанатов, - кулак начинает быстрые рваные движения вдоль члена, и Глеб прижимается плотнее, - и ты думаешь все это исправить одним разговором на кухне? - А ты… ты…, - задыхаясь, бормочет младший, - ты выкинул меня из Агаты, ты разлюбил меня, ты поехал в этот чертов тур без меня! Разве мы не квиты, Вадик? Ооо… - Квиты, - пробормотал Вадим, приспуская на Глебе штаны и легонько толкая его вперед. – Я думал, я смогу без тебя. Думал, мне будет так проще – наконец-то, спустя столько лет никто не истерит мне в уши, никто ничего не требует, никто не спорит, не выражает недовольства. Никто не целует вот так, - добавил он, когда губы брата коснулись его груди, пока он стягивал футболку. - Принял, да? Наконец-то, - выдохнул куда-то ему в живот Глеб и покорно лег, ощущая приятную и такую родную тяжесть навалившегося на него брата. Он принял уже давно – свою бисексуальность, свою извращенность, свою ненормальность, свою любовь. Давно и все-таки слишком поздно для них обоих, чтобы что-то начать исправлять. Раньше он просто смирялся, а теперь вот принял. И, чувствуя, как бьется под ним Глеб, в нынешнем своем состоянии менее всего подходивший на роль любовника, но, тем не менее, так отчаянно и так сладостно отдававшийся ему сейчас, Вадим знал, что теперь так будет всегда. Только так и никак иначе. Как и обещал, Глеб не издавал ни звука, вцепившись зубами в подушку, зажав в кулаках простыню, так пахнувшую старшим. И больше не было Путиных и Навальных, пяти миллионов и шести личных песен, истцов и ответчиков, а только двое подростков на узкой кровати в крошечной комнате небольшой квартирки на пятом этаже панельного дома, утопавшего в ночном Асбесте. - Так ты дашь мне его послушать? – пробормотал Глеб, поворачиваясь на бок и морщась от давно забытой боли. - Могу хоть прямо сейчас, - Вадим чиркнул спичкой, и комнату наполнил аромат вишневого дыма. Глеб замер, а затем вдруг часто-часто задышал. - Ты чего? – нахмурился старший и обеспокоенно посмотрел на брата. - Ничего. Просто скучал. Давай расскажи мне что-нибудь про Суркова, - и тихо хихикнул. - Издеваешься? - Нет. Просто хочу убедиться, что я все еще жив, что еще могу злиться и раздражаться. Я думал, я давно уже умер. - Если хочешь, я тебя даже на Донбасс с собой свожу, - предложил Вадим без задней мысли. - О, вот только давай без экстрима, Вадик. Я все-таки еще не до такой степени мертв. Что теперь-то, а? – спросил вдруг он, выхватывая у него из пальцев сигариллу и затягиваясь. - Не знаю, - пожал плечами Вадим. – Не хочу думать об этом. Пусть хоть раз в жизни все идет как идет – без планов и подготовок. Я выпущу альбом, ты выпустишь альбом, мы откатаем туры, а потом… - А потом? - Пусть все идет своим чередом, - повторил Вадим и прикрыл глаза. - Вадик, как мы теперь, а? – еще совсем юный, только недавно начавший ломаться голос Глеба прорезал тишину их комнаты. Младший прижимался щекой к горячей и влажной от пота груди старшего, слушая, как постепенно успокаивается его бешеное сердцебиение, а ладошки уже скользили ниже к едва обмякшей плоти. - Глеб, нет, - шепчет Вадим, убирая его руки. – Сейчас нельзя, тебе привыкнуть же надо… Очень болит? Глеб помотал головой и прижался губами к груди Вадика, стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения ниже спины. - Как мы теперь? – повторил Глеб. – Ты ведь теперь не женишься? Никогда? - Никогда, - эхом повторил брат, казалось, даже не слушавший, о чем его спрашивал младший. - И меня никогда не оставишь, так? - Никогда, - снова сорвалось с губ Вадима. Глеб удовлетворенно хмыкнул и замер, согревшись в объятиях старшего. В тишине спальни раздалось вдруг оглушительное гитарное соло, и до Вадима не сразу дошло, что играл он сам – на звонке у Глеба стояло знаменитое опиумное соло. Тот поспешно схватил телефон. - Снейк, - пробормотал он. – Не буду брать. - Возьми, - произнес Вадим. – Вдруг что-то важное. - Да что там может быть важного! Он после концерта пошел квасить с оргом одним, и они поди подписали контракт на осенний тур. К черту все, никуда не поеду. Надоело. - А жить на что? Снова побираться? - Вадик… может…? - Глеб, нет. По крайней мере, не сейчас. - А когда-то ты обещал мне никогда не оставлять меня. Никогда не жениться. - Вот поэтому сейчас я говорю нет. Не хочу больше лжи и пустых обещаний. Агата этого не заслуживает. Так что, возьми трубку. Глеб вздохнул и ткнул пальцем в экран. Снейк пьяным голосом что-то тараторил про концерты в Прибалтике и на Дальнем Востоке. Глеб пробормотал в ответ что-то невнятное и выключил смартфон. Вадим был таким же горячим и потным, как и тогда в 85-м. И Глеб снова, как и тогда, прижался щекой к его груди и замер, слушая, как на этот раз разгоняется сердцебиение брата. А затем осторожно скользнул ладонью по животу к паху. Вадим закусил губу и не стал его останавливать, а когда возбуждение достигло пика, кинул в пепельницу недокуренную сигариллу и подмял младшего под себя. - И для прессы заявление не сделаем? – спросил Глеб спустя полчаса, чувствуя, как с непривычки саднит внутри. - А зачем? Я бы на твоем месте и Снейку ничего не говорил. - Вадик, мы будем шкериться от всех, как раньше шкерились от мамы? - А ты предлагаешь сделать порно-селфи и выложить его в мой инстаграм и твой фейсбук? Я только за, - хохотнул Вадим и тут же поднял смартфон, прикидывая кадр получше, чтобы в него вошло все самое интересное. Глеб попытался воспротивиться, но оказался придавлен сильной ладонью брата, и в итоге на фото вышел со своей обычной скорбной физиономией и поникшим членом на фоне приободрившегося во всех отношениях старшего. - Хм, - пробормотал Вадим, рассматривая фото, - так, пожалуй, все решат, что я тебя изнасиловал. - Не удаляй, - мрачно попросил Глеб, видя, как палец брата елозит по экрану, вызывая контекстное меню. - Ты же понимаешь, что у меня теперь есть повод пошантажировать тебя? – усмехнулся Вадим и не стал удалять снимок. - Те, кто не захотят в это верить, не поверят и этой фотографии, решат, что это фотошоп. А тем, кто хочет, фотографии не нужны, им хватает собственной богатой фантазии, - буркнул Глеб. Рассвет пришел непозволительно рано, а к обеду Глебу надо было спешить на самолет в Челябинск. На кухне мама суетилась с завтраком и не задала молчавшим сыновьям ни одного вопроса: то ли все поняла, то ли просто не хотела лезть с расспросами. - Проводишь? – робко спросил Глеб, обуваясь. Вадим покачал головой. - Нам обоим нужно время. Ничего хорошего не выйдет из нашего примирения, если мы растрезвоним его раньше времени по всем углам. И так соцсети ждет сенсация: Самойловы провели ночь в одной квартире без единого ножевого, без малейшей черепно-мозговой! Как ты сказал? Остальное доработает их буйная фантазия. Глеб уныло вздохнул и спорить не стал. Только уже у выхода, схватившись за дверную ручку, он ощутил горячее дыхание брата у себя на шее и его ловкую руку в кармане штанов. Глеб хотел было отпрянуть – не при маме же устраивать эти игрища! Но вдруг понял, что Вадим просто что-то сунул ему в карман, что-то маленькое и твердое. - Мой альбом, - уточнил Вадим. – Захочешь – послушаешь. Не захочешь – выбросишь в мусорку. Можешь даже Снейку поставить и поржать вместе с ним. Глеб обернулся, настороженно всматриваясь в печальные глаза брата, и до боли стиснул в кармане крохотную флэшку. А через пару часов Вадиму в ватсап прилетело сообщение: - Послушал по дороге и в аэропорту. Хакимову не показывал и не стану. - Какая честь, - дрожащими пальцами набрал Вадим, не смея спросить мнения брата об услышанном. - Это не взлетит, Вадик, это вряд ли будут крутить по радио, эти тексты я бы все переписал с нуля, но ты все еще охрененный музыкант и композитор. - Спасибо, - только и смог ответить Вадим. – Надеюсь, что ты не соврал под влиянием прошлой ночи. - Там ты тоже все еще охрененен, не стану скрывать, - и смайлик со злобной ухмылкой. - Надеюсь, ты когда-нибудь передумаешь. - Один раз я уже сказал тебе «никогда», больше таких ошибок повторять не стану, - и в этот миг улыбка – одна на двоих – соединила Екатеринбург и Челябинск.