Надараам

Эта деревня к северу от поместья Морраков была богатой, процветающей, и трактир был ей под стать – большой, многолюдный и шумный. Надаран протиснулась мимо компании купцов к стойке и заказала кружку эля. Трактирщик, почти не спуская с нее подозрительного взгляда, плеснул напиток и забрал свои три медяка. Остальные в зале тоже поглядывали по большей части недружелюбно, но Нардаран равнодушно прошла за свободный столик и пригубила эль – на удивление, весьма недурной. Она покинула поместье, убедившись, что нанимателю ее услуги сегодня вечером не понадобятся, и целый час шла пешком до этой деревни – в ней она еще не бывала. Жизнь, почти целиком проведенная в непрерывном военном походе, то и дело напоминала о себе приступами клаустрофобии и почти непреодолимым стремлением куда-то отправиться. Когда навалившаяся духота становилась невыносимой, Надаран уходила исследовать окрестности. Жалкая замена, но больше она ничего придумать не могла. Разве что уйти совсем – но ради чего? А так она моталась по округе и спускала свое скудное жалованье на выпивку, а один раз ей даже хватило на короткую игру в «порочную добродетель». Вот и сейчас всех ее «сбережений» хватит на три кружки. Но хоть напиток того стоит. В последней таверне подавали такую мочу, что Надаран даже не все деньги потратила. Вторым – и бесплатным – развлечением было рассматривать людей. Ответные взгляды были недобрыми, но ей было плевать. В округе уже слышали про рогатую телохранительницу графа, так что особо не лезли, а это было все, что Надаран надо. Зато можно было разглядывать и подслушивать проезжающих – и угадывать, из каких мест они едут. А потом вспоминать, что интересного случалось в тех краях с Вало-кас. Своего рода поминальный ритуал. Надаран отхлебнула еще эля, окидывая взглядом зал. Пока никто особо не выделялся. И тут на небольшое возвышение в углу поднялась молодая женщина с лютней. Сразу стало тише. Женщина улыбнулась легкой, очаровательной улыбкой, тронула струны – и словно бы стало светлей. Люди вокруг заулыбались, когда полилась незатейливая, но задорная мелодия, а стоило ей запеть шутливую песенку о тяготах жизни маленькой овечки, раздались и смешки, свист и несколько одобрительных выкриков. Слушая музыку и притопывая в такт ногой, Надаран разглядывала менестреля. Рыжие, слегка запылившиеся волосы, едва заметные тени под глазами – похоже, она выступала прямо с дороги, разве что горло промочила. Видимо, надеялась подзаработать на ночлег и ужин. Песенку об овечке сменила лирическая баллада о любви, и Надаран заказала вторую кружку. Определенно, вечер складывался весьма неплохо. Откинувшись на спинку скамьи, она смотрела выступление менестреля и придумывала, где та побывала и как выступала. И что могли бы делать в тех местах Вало-кас. А еще – кто и как из ее ребят отреагировал бы на концерт. По всему выходило, что всем бы понравилось, кроме, может быть, ворчуна Леви, который непременно буркнул бы про баловство, а сам под столом перебирал бы пальцами в такт. Так что на самом деле ему бы тоже понравилось. Размышляя, заказать ли третью кружку или оставить свои жалкие три монеты менестрелю, Надаран не заметила, как кончилась очередная песня, и ее сменила тоскливая, полная затаенной боли мелодия. Но стоило ей прислушаться, как к музыке добавились слова. Чистый ясный голос пел об утрате, которую невозможно восполнить, о потере, которую невозможно вернуть, и о пустоте, что разрастается внутри и ничем ее не остановить. Надаран замерла. Закрыла глаза, сосредоточилась на себе, то ли не желая слышать, то ли бессмысленно надеясь, что хотя бы песня слегка облегчит боль. В груди нестерпимо заныло, и казалось, что вот-вот раскрошатся стиснутые с неимоверной силой зубы. Легче не становилось, наоборот, песня словно бы пробралась внутрь, омыла собой границы голодной сосущей пустоты, заставила ее вибрировать и дрожать. Не в силах выносить эту муку, Надаран выскочила из таверны и прислонилась спиной к стене, зажмурившись и глубоко вдыхая. По щекам катились слезы. Когда в таверне стихли безопасные, не отдающиеся в душе отзвуки мелодии, Надаран расслабленно выдохнула и открыла глаза. Легче не стало. Даже менее больно не стало. Но глухая, давящая тоска немного отступила, и жизнь уже не казалась лишенным смысла существованием, где одинаковые и пустые дни лишь приближают смерть. Что-то глубоко внутри шевельнулось, почти ожило. Надаран вытерла лицо. Возвращаться и платить деньги – пусть даже у нее бы было золото, что уж и говорить о медяках – после пережитого казалось кощунством. Но и уйти просто так будет черной неблагодарностью. К счастью, в этот момент дверь распахнулась и с крыльца спустилась сама менестрель. – Я видела, как ты вышла, – обратилась она к Надаран. – С тобой все нормально? Я причинила тебе боль своей песней? – Все хорошо, – слегка хрипло ответила Надаран. – Это не твоя вина. – Мне жаль, что так получилось. – Ничего. Они какое-то время смотрели друг на друга. О чем думала женщина-менестрель, Надаран не знала, сама же она мучительно пыталась подобрать слова, которые могли бы что-то объяснить и выразить непередаваемо огромное чувство благодарности, что она испытывала. Слова не находились. Поэтому Надаран сделала то, чего не делала давно. То, что раньше было обыденностью, привычным способом выразить мысли, чувства, эмоции. То, чего теперь она была лишена, словно бы закованная в ледяную броню молчания. Она прикоснулась к ней. Дотронулась дрогнувшими пальцами до щеки, почти неразличимо выдохнула: «Спасибо», и, наклонившись, слегка прижалась губами к ее губам. – Спасибо! – уже громче и четче повторила Надаран. – Прощай. И с легким сердцем отправилась обратно в поместье.