Вместо огня - дым

Когда Олег забирает, практически силком выволакивает Серёжу из тюрьмы, ему кажется, что нечему уже внутри умирать. Что внутренности его, а вместе с ними и сердце, способное чувствовать, перемолола в труху война. Ан нет, всё-таки рушится что-то прямо под рёбрами и тянет болезненно так, что выть хочется, лишь бы не смотреть больше в пустые, не узнающие его глаза Разумовского. Пока Олег отстреливается от охранников больницы, больше похожей на огромную клетку, пока вытаскивает Серёжу на холодный, продуваемый всеми ветрами двор, чтобы затолкать в вертолёт и увезти как можно дальше, Сергей молчит. Сжимает челюсть, словно пытаясь раскрошить зубы в пыль, прикрывает глаза, чья радужка застыла на границе золота и синевы. Олег может поклясться — не было ничего невыносимее этого молчания. Лучше бы Серёжа ругался, клеймил его последним мудаком за то, что бросил, ушёл с головой в войну, лучше бы кричал и вырывался. Всё было бы приятнее этой ледяной тишины. Сергея втаскивают в вертолёт как мешок с мукой — он не сопротивляется, но и не помогает наёмникам, лишь свешивает голову; рыжие блёклые волосы мажут по лицу. Олег подтягивается в уже взлетающий вертолёт, мышцы его, напряжённые, отвыкшие от резкой нагрузки, пока хоронился в Сирии, тянет болью. Но лучше боль физическая, чем та, которую он испытывает, глядя на друга детства. Олег боится, но никогда не признается, что Серёжу в больнице могли подвергать экспериментам, пыткам, что личности в нем не осталось совсем, что нет больше того смешливого, эксцентричного мальчишки, который для Олега всю жизнь освещал. — Чё с ним, Волк? — грубый толчок в плечо, фамильярность, которую Олег в других обстоятельствах не стерпел бы. Человеком он был жестким, но справедливым, и подчинённых своих всегда держал в узде. Но не было сейчас подходящих слов, чтобы поставить на место, заставить заткнуться. Сейчас был лишь Серёжа и его взгляд, потерянный, безучастный. — На транках явно, — убедительная ложь. Они уже в воздухе; мерно режут воздух лопасти винта. Олег нервно переминается с ноги на ногу, сминает в пальцах кожу защитных перчаток. Внутри кабины тихо так, что ветер завывающий слышно. Серёжа лежит, щекой прижавшись к грязному полу, подтянув ноги к груди. Сеть волос его, разметавшись, скрывает выражение лица, но видно, как слегка подрагивают пальцы, тонкие, холёные, созданные для того, чтобы искусство творить, пусть и в виде программного кода. В воздухе — напряжение и недоумение даже. Отборная команда, лично подогнанная Волковым, как деталька к детальке, тоже Разумовского знает. Кто лично, кто — заочно, через телепередачи, клеймящие Чумным Доктором, через интернет, сплочённый вокруг героя и одновременно расколотый, сомнениями раздираемый. Но везде, что в личных впечатлениях, что в видео Юли Пчёлкиной, Сергей Разумовский — неоднозначная, безумно притягательная фигура, пример талантливого, слишком гениального человека. Сходств у этого образа с Серёжей, к полу жмущемуся, — ноль. — Волк, это точно он? — осторожный, но в лоб заданный вопрос. Логичный даже. Не свихнулся ли Олежа, не вытащил ли случайно похожего на друга детства психа, только чтобы загладить вину, чтобы гештальт закрыть? Олег и сам на секунду поверил, позволил ужасу скользнуть в глотку, затянуться до хрипа удавкой. — Думаешь, я поехавший слепец? А ведь и правда. Сорвался с долгоиграющей миссии под таким прикрытием, что пришлось смерть подстраивать, подвёл себя под трибунал буквально, еле собрал проверенных делом людей, повыдергав их с разных концов света, в долги влез. И ради чего? Серёжа на полу пошевелился слегка, захрипел натужно, словно лёгкие ему пережало. На секунду всего Олег перехватил его лазурный взгляд, прежде чем утонуть в мёртвом золоте. И понял тогда, что не зря всё это.

***

— Серёж, — Олег опускается на пол, поднимает штанины слегка, чтобы на коленях ткань брюк не вытягивать. Еле себя удерживает от того, чтобы дотронуться до оголённой щиколотки Сергея, на диване сжавшегося. — Оставь меня в покое, — голос Серёжи хриплый после долгого молчания. Олег тяжело дышит, словно после изнурительной тренировки, вот только вместо тренировки — друг детства, который тебя и видеть-то не хочет, который раздавлен и тих. Рация на поясе шуршит, лязгающим голосом отчитывается, что периметр чист. Они сейчас — в небольшом доме Волкова на отшибе, где он раны зализывал после долгих миссий. Никогда никого не приводил сюда, рисковать не хотелось, но для Серёжи правила не писаны. Один он такой у Олега, исключительный, вросший в душу. — Зачем ты меня мучать продолжаешь? — взгляд, вскрывающий настежь, напрочь, от глотки до паха. — Ты же мёртв, Олег. Вот оно что. Он мёртв. Олег подаётся вперёд, цепляется пальцами за руки, плечи, ключицы Серёжи, а тот лишь смотрит так, что душу переворачивает. — Тебя нет здесь, ты сгинул в Сирии, теперь-то я знаю. Олегу кажется, что темнеет всё вокруг, что сзади развертываются жуткие, чернильные крылья. И в глазах Серёжи — голубых, родных таких — животный ужас, с которым он никогда на Олега не смотрел. — Серёжа, послушай меня, — он тянется к худым плечам, хватает крепко, словно весь мир рухнет, если отпустит от себя, снова бросит. — Я здесь, я здесь с тобой, живой как никогда. Явно не верит, ближе не подаётся, но и не отстраняется, застыв в мрачном сомнении. Да что же случилось с тобой за это время? — Ты добился своего уже, прекрати надо мной издеваться, прекрати его образ использовать, — в голосе Серёжи боли столько, что на всех людей хватило бы. Олег еле затыкает в себе вой, из глотки рвущийся, усмиряет свою ненормальную, собачью преданность, из-за которой он за другом и на край света пошёл бы, и горло под нож подставил. Утыкается лбом Серёже в плечо, шепчет мучительно, быстро: — Прости меня, прости ради бога. Мудак я, что оставил, бросил, за деньгами и войной погнавшись. Говорит и говорит, давится словами, а перед глазами — полыхающий Петербург, в ушах — крики сгорающих заживо. Его Серёжа, с детства знакомый, трогательный, ранимый, не убил бы никого, будь Олег рядом, будь он на страже, на своём месте, ручной цепной Волк. Они сталкиваются лбами, схлестываются взглядами, и Олег чувствует, как проваливается в прошлое, в те моменты, когда эти голубые глаза были его путеводной нитью, навылет пронизывающей хорошие, счастливые дни. — Это прикрытие было, Серёж, — искра, раздувающая костёр надежды. — Я живой. Олег чувствует, как пробивает дрожь их обоих, как почти всхлипывает Серёжа — всё ещё маленький мальчик, нуждающийся в поддержке как никогда. И Волков — это олицетворение, живой щит, карающая длань. И вот они снова взрослые, раздавленные, покалеченные жизнью, но дети на глубине души, у которых дороже друг друга — никого. — Ол-лег, — голос Серёжи ломается, меркнет. — Я так хочу верить, что ты здесь. Боже, так хочу верить. Им кажется, что в комнате светлеет, несмотря на сумерки, и дышится легче так, словно удавку на шее расслабили. Олег подаётся ближе, смешивает дыхания, губами почти касается. — Ты всегда можешь верить мне. Серёжа, кажется, почти плачет, наконец-то позволяя себе расслабиться, открыться хоть немного. Он вздрагивает, и Олег гладит по спине тяжело, вжимая ладонь в кожу, но нежно, будто навредить опасаясь. Будто Серёжа — статуя драгоценная или картина Боттичелли, которую в музей отнести и любоваться изредка, боясь своей грубостью попрать. Взгляд Сергея больше не потерян, и золото из него утекает медленно, обнажая синеву. Олег знает, что это лишь начало их долгого пути в неизвестность, хрупкое равновесие, установленное на мгновение. Знает, что доказать ещё придётся, что вернулся к Серёже навсегда, что будет рядом каждый миг. Знает, что страх из глаз не уйдет полностью, что будет Серёжа просыпаться в кошмарах, словно остался один, опять, а Олег будет прижимать его к себе, закрывать от всего мира. Они слишком хорошо знают всему цену. Но даже дышать вместе оказалось легче.