Osculum Mortis

      Смерть входит в знакомый дом, где не горит никакого другого света, кроме единственной свечи — остальные потушены. За окном завывает ветер, треплющий пожухлые осенние листья ночного штата. Качаются чёрные ветви деревьев, и кто-то куда-то спешит под грузными тёмно-серыми облаками, словно надеясь обогнать время.       Смерть никуда не торопится. Для него все эти люди — всё те же листья, пылинки, попавшие невзначай на пальто. Их души — словно мотыльки, крохотные, трепещущие, уязвимые, но могущественные, запертые в человеческих сосудах и истрёпанные ими же. Чей-то такой мотылёк уже оказался сегодня в Его бережливой ладони…       Смерть не расскажет: он приходил уже много раз на зов Дина, но так и не показался, презрев любые попытки задобрить себя. Каждый выбор имеет последствия, и за всё следует достойно платить. Смерть видел заранее каждую беду Дина, как и любого другого смертного. Знал ответы, которые помогли бы ему, но слишком избаловал, чтобы Дин заслужил их. И теперь сделался лишь сторонним наблюдателем того, как Винчестер втайне от брата периодически накрывает для него стол и читает привычные слова. Всадник счёл за благо: больше ничей зов в голове не звучит для него так ясно.       Смерть приходит тихо, больше не дрожат стёкла и мебель. В замешательстве Дин ищет его в комнате и облегчённо выдыхает, когда не находит. На это заклинание мог бы прийти любой Жнец, прекрасно заменяющий Смерть, но не приходит никто, зная истинного адресата. Дин многое хочет сказать и в то же время злится на себя за эту слабость. Но с каждым разом подача блюд всё больше напоминает ресторанную, а зов звучит настойчивей.       Смерть подходит к столу, острым ножом отрезает кусок пиццы, попутно оценивая пышность теста, большое количество острого соуса, тягучесть сыра, количество ингредиентов, состоящих из трёх видов мяса, оливок, томатов, грибов и специй. И внутренне улыбается, вспоминая, как неуверенно и боязливо Дин резал такой же кусочек в самую первую их встречу. Сказать по чести, Смерть и сам тогда удивлялся тому факту, что ужинает в чикагском кафе с простым смертным, маленькой надоедливой «бактерией» сей планетки. Но ему нравилось, как этот смертный внимает ему, как безошибочно читает эмоции и не просто отчаянно стремится понять непостижимое — он не страшится признать, что существуют вещи, которых ему не коснуться.       Когда они встречались в последний раз, Дин наградил его ударом косы. С тех пор Смерть зарекся вести какие-либо дела с Винчестерами. Его не должны интересовать мотивы Дина, но у каждого правила существуют свои «но».       Дин слишком много помнил, а то, что чувствовал, абсолютно не хотел вываливать на нежно любимого брата. И, кажется, всегда взаимно.       Его постоянная тревога за Сэма, вечная борьба с монстрами, которая прикрывает факт того, что само существование их семьи предполагает наличие этих самых монстров. Это не Сэм и Дин ведут охоту, это на них ведётся охота. Своего рода «детская игра» на реальной основе, с неизбежными потерями и попеременным дисбалансом всего сущего. Человеческому разуму сложно подобное выдержать, как не бей себя в грудь от кажущегося превосходства над остальными. Дин уверенно прячет под искромётным юмором толстый слой губительного страха и любопытством скрашивает собственную неуверенность или оскорбительную слабость. Но он сильный. Определённо сильнее других, иначе Смерть не заговорил бы с ним, не стал бы давать всё новые шансы, не стерпел бы от этой «бактерии» подобной дерзости, как удар собственной косы.       — Прости.       Интересно, в адрес Сэма ли это было сказано?       Всадник впервые делает вид, что не замечает Дина за рассматриванием блюд, ловит аромат домашней пиццы, блаженно прикрывает глаза, пробуя первый горячий кусок, и лишь тогда оборачивается.       Дин по-прежнему прямо смотрит в его чёрные глаза, подчёркивающие аристократичную бледность лица, высокие острые скулы и узкий рот. И всё же Смерть чувствует в воздухе запах его страха, отчаянного трепета и благоговейного восхищения одновременно.       Ветер на улице усилился, начался дождь, стремительно перерастающий в ливень. Совсем рядом сверкнула молния.       — Здравствуй, Дин.       Снисходительный голос мешается с громовыми раскатами. Ветер треплет полы чёрного пальто, холодный блеск тонет в глазах и играет на черненом серебре галстука.       Смерть не обязан спасать Дина, участливо давать советы по спасению мира, слишком юного для него. Но, признаться, его занимало наблюдать, куда может завести Дина собственная наглость, как он расслабляется в его обществе, буквально светится и жадно кивает, слыша очередную разгадку.       Этот ребёнок, с раннего детства имевший вместо игрушек колоссальную ответственность за жизни близких, арсенал оружия для защиты от монстров, а затем Импалу, с потерей отца наощупь и одновременно с прикрытой уважением дерзостью врывался в его личное пространство. И Смерть приходил. Словно заменяя ему семью взамен на символическую награду, даже если она будет преподнесена разбитой или потрескавшейся в неумелых ручонках. Прощая за попытку связать, чего не прощал никому и никогда. Напоминая себе: Дин просто боялся отказа, он просто не хотел, чтобы Смерть отвернулся от него, как Бог… в которого Дин и без того не верил.       Смерть ничего не должен Дину, но всякий раз внимательно наблюдал за тем, как он, до побелевших костяшек сжав кулаки, пытается не взорваться от безысходной злости и в полуприказном тоне умудряется умолять о помощи. И Смерть снова дарил совет, пресекая возможный словесный поток благодарностей или упрёков поднятым указательным пальцем.       — Исправь ошибку.       В ответ кивок полный смирения. И, что удивительно, Смерть верит, что Дин не безнадёжен, как мудрый учитель в ученика. Ещё Смерть знает, насколько глубоко засели в сердце Дина слова Голода, который оказался не в силах его поглотить. Слова о том, что внутри Дин уже давно мёртв, и борьба его — чистое действие на автопилоте. Такая смерть гораздо страшнее любой другой, потому что подобную пустоту в душе ничем невозможно наполнить. Смертные были бы гораздо сильнее, если бы не страшились полностью принимать себя, говорить с теми, с кем действительно нужно говорить. Тогда уязвимости обратятся в преимущества, и давление на них не принесет желаемой врагом боли.       Смерти не нужно «рисоваться». Он просто исполняет обязанности, ибо у всего один итог. И пока время Дина Винчестера ещё не пришло, он готов с ним говорить, делить стол, периодически внимательно смотря в глаза, выказывая тем самым недовольство, пробирающее холодом до костей, или проводя границу, напоминающую о силах, рангах, приличиях.       Винчестер часто подходил слишком близко. Благо, никогда не заговаривал с ним, как с каким-нибудь барменом из придорожного кафе. И что ценилось особенно, не старался казаться перед Смертью тем, кем не являлся.       Дин сглатывает, отвечая на приветствие, пробует улыбнуться, словно зондирует почву под ногами, пытаясь понять, тот ли Смерть перед ним, к которому он привык.       — Твой сосуд снова цел. Он даже лучше прежнего.       В глазах блестит знакомый оптимизм, робкий и игривый, но тут же гаснет. Холодное выражение лица Смерти красноречивее и доходчивей любых эмоций.       — Прошу, прими. Считай подарком по случаю примирения.       Дин, как ни в чем не бывало, подходит ближе и торопливо наливает в бокал красного вина. Смерть наблюдает за ним и «считывает» каждую мысль, не отвлекаясь от довольно приятной трапезы. Он смакует вино, любуется цветом, в котором так красиво отражается пламя свечи. Затем, не изменяя привычкам, принимается за стаканчик с газировкой.       — Чем обязан?       Смерть почти не злится на Дина. Какая скука — таить гнев на «бактерию» с завышенным самомнением, живущую на маленькой планете в Галактике, едва вышедшей из пелёнок. Хотя, стоит сказать в защиту, еда здесь действительно особенная — способствует примирению. Хотел бы Смерть показать этому человечишке миры, которые повидал за всё своё существование. Интересно, забыл бы он тогда себя нынешнего?       — Моё время на исходе, правда? В смысле, окончательно? — вдруг спрашивает Дин, пробует шутить, но Смерть безошибочно улавливает подноготную.       Винчестерам известно, что есть смерть, равно как и то, что бывает за ней. Они теряли друзей, теряли друг друга, но всегда возвращались. Пройдя через все возможные моральные и физические пытки, Дин познал на собственной шкуре, что душа — не резиновый мячик. И если она, подобно ему, и отскакивала когда-то Дину в руки, то уж точно не в первозданном виде, а израненная, истерзанная, освежеванная до голых нервов. И теперь она боялась. Дин боялся грядущего, словно впервые осознав ценность собственной жизни, которая скоро окончательно оборвется. Но вернуться уже не покажется таким заманчивым. Больнее воскреснуть, чем умереть — всё дело во времени.       — Да, Дин. Мы скоро увидимся при иных обстоятельствах.       — Ты можешь сказать, как это будет?       Смерть медлит с ответом и не видит в нём смысла. Поднимает взгляд, и веселость Дина тает. Дин всё ещё не может привыкнуть к нему, то поедающему фаст-фуд и соблазнительно шелестящему обёртками, то убивающему одним лишь взглядом страшных и притягательных чёрных глаз на бледном худом лице.       — Ты поймёшь, когда увидишь меня, — нейтрально говорит Смерть и вытирает губы салфеткой. — А до сего времени, не лучше ли будет оставаться в счастливом неведении?       Дин знакомо кивает, не сильно довольный ответом.       — Ты можешь кое-что пообещать мне? — роняет он тихо. — Ты дашь мне то, что я заслужил, но Сэм будет счастливее меня.       Взгляд Смерти задумчив и мудр. Он смотрит беззвучно спрашивая о чём-то и сам же находит ответ. Дину не страшно. Он нацелен на самый ужасный для себя итог и отдан ему всей душой.       — Promitto.       Дин робко улыбается, цедя виски. Смерть отвечает, хотя внешне безэмоционален.       Налёт сарказма идёт всаднику больше, чем улыбка. Смерть знает окончание всех историй миров, последний акт каждой комедии, драмы, мелодрамы, трагедии. И предпочитает держать интригу до конца.       Закончив трапезу, он встаёт и подходит к открытому окну. Дождь нещадно заливает опустевшие улицы, лупит по стенам домов. Ветер качает деревья и кружит листву. Смерть любит эту музыку. Всё лучше, чем пустота, наступающая со смертью жизни, со смертью… тишины.       — Я хочу кое-что показать тебе, Дин, — произносит Смерть, продолжая изучать пейзаж природных катаклизмов.       Вспышки молний подчёркивают статный образ и гаснут во мраке одежды и чёрных волос. Смерть слышит, что Дин подходит к нему, видит, как обращает свой взгляд в ту же сторону, что и он.       — Опиши, что ты видишь сейчас.       — Хаос.       — Он пугает тебя?       Дин минуту молчит, прежде чем ответить.       — Да.       — Пугают возможные последствия. Не всё, что рождается из хаоса, прекрасно. Хаос приносит покой, означающий конец мира, — Смерть смотрит Дину в глаза, а потом обнимает за плечи.       Руки у Смерти холодные, жёсткие. Он просит закрыть глаза и касается губами виска, обдавая льдом. Дин вздрагивает, но отодвинуться не может из-за того же страха.       Мгновение, и Дин чувствует, как летит вниз, но крик его не слышен даже собственному слуху. Из горла мучительно рвётся слово «мама», сердце разбивается о грудную клетку. И даже если Дин, вопреки запрету Смерти, открыл бы глаза раньше положенного, то ничего бы не увидел. Не ощутил даже необходимости дышать.       Дин видит взорванные стволы редких деревьев, землю укрытую золой и пеплом — он падает с неба.       — Смерть? — зовёт Дин, но никого не находит рядом.       Он идёт дальше, к высокому холму, над которым кружат свинцовые тучи. Ноги сами несут его на вершину, через трупы павших птиц, чьи клювы запачканы кровью.       И вот он видит их. Четверых всадников, стоящих друг напротив друга. Они словно не видят и не чувствуют его, последние призраки живого мира.       Смерть касается плеча Войны. Тот дрожит то ли от предвкушения, то ли от ужаса и в следующий миг падает замертво.       — И исчезла Война, насытившись кровью, — сказал знакомый голос в голове Дина.       Следующим коснулся Смерть Голода. Тот захрипел и испустил дух на мокрой земле.       — И исчез Голод, ибо не осталось в мире алчущих и жаждущих.       Чума вдруг смерил Дина коварным взглядом, но тут же рассыпался.       — И исчезла Чума, ибо более не нашлось на свете для неё нетронутых организмов.       Предводитель всадников медленно обернулся. Сейчас он выглядел ещё опасней и суровее, чем тот, кого знал Дин.       — И остался лишь Он. И имя ему — Смерть.       Взгляд у Смерти знакомо холодный и совсем незнакомо чужой. Дин не может пошевелиться, только наблюдает, как всё вокруг расплывается и меркнет перед глазами. Исчезают запахи, краски, образы… и гибнет сам Смерть, изнутри превращаясь в вакуум.       «Стой», — хочет сказать Дин.       Но в этом видении он всего лишь тень. Никому не увидеть минуту окончания миров.       Внутри Дина вязкой жижей разливается глубочайшая тоска. Ему нужен этот мир, чем бы ни был он для них с Сэмом. И им нельзя до конца насладиться.       — Открой глаза, — говорит Смерть, опуская руки.       — Так не будет, — шепчет Дин. — Этого не должно быть.       Смерть задумчиво опускает голову и возвращается к накрытому столу. Дин с силой проталкивает горячий и слишком большой ком в горле.       — Этот сценарий возможен ввиду ряда причин, — безразлично произносит Смерть, садясь в кресло. — В данный момент больше тех, что могут его отсрочить. Suis quaeque temporibus. Что ты чувствовал?       Дин молчит и смотрит в пол. Общение со Смертью с самого детства давало ему жестокие уроки, перемалывая тело и душу в жерновах. То, что он ощущал всю свою жизнь, то, от чего он бежал, выжимая педаль газа Импалы до конца, пару минут назад достигло своего абсолюта.       — Одиночество.       Смерть медленно кивает, наблюдая за ниточкой белого дыма, что поднимается от сгоревшей свечи.       — Когда я приду за тобой, ты забудешь о нём.       Его голос снова мешается с громовыми раскатами, и Дин намеренно не благодарит. Всадник всё равно услышит благодарность из уст его души.       Смерть идёт по пустым мокрым улицам, под завесой дождя, что не касается его. Он идёт совершенно один, смотря куда-то сквозь ночную мглу этого мира.       Его список на сегодня пуст.