Мы выйдем ранним утром благословлять руины

С некоторых пор я ненавижу белый цвет. Когда-то он казался мне цветом неуязвимости. Чем-то вроде ангельских доспехов. Теперь же он напоминает пустую сферическую комнату без окон, дверей и звуков, без времени и пространства. Белизна — это отсутствие всего, откуда не сбежишь даже в сон. Сами сновидения здесь похожи на вязкую серую жижу, из которой не выберешься и в то же время не провалишься туда с головой. На зубах песок, под ногтями грязь и, кажется, кровь. Моя ли? Не понять, да и размышлять особо некогда. Я куда-то бегу, падаю, взвиваюсь на ноги прыжком и мчусь дальше, таща на себе груз в половину собственного веса. Что-то черкает воздух, как карандашом, почти рядом с головой. В горле саднит от жажды. Это определённо не сон, потому что пить хочется по-страшному. До того, что язык шуршит по нёбу. — Марго, воды… Марго! Дьявол, да когда я успел её отключить? Картинка, чьими-то стараниями, вскоре сменяется. В кружке покачивается тёмная поверхность воды. Здесь нет других зеркал, но помилуйте, чьё это отражение? Да, я потускнел, из огня превратившись в блёклую медь. А ты наверняка успел запылиться — не тлеющий аспидный уголь, каким помню тебя, а невзрачный придорожный камень, среди сотен своих подобий. Мелькает абсурдная мысль: мы можем не узнать друг друга. Дважды бред. Трижды. Зачем я в очередной раз пытаюсь разуверить себя в услышанном? А верил ли я этому хоть секунду?.. (У воды какой-то мутный, нехороший, лживый сладковатый привкус; впрочем, я привык. Она хоть немного освежает.) «Погиб в Сирии». Погиб. В Сирии. Почему именно там? К чему вообще было упоминать такие детали? Я цепляюсь за последнее слово и катаю его на языке, пока оно не теряет смысл. «Сирия, Сирия, Сирия», — повторяю я, словно мне удастся взломать некий код в этом наборе букв. Сирия превращается в Ассирию, та тянет за собой сирены, они вновь поднимают стоголосым воем ночной город, и я чувствую себя привязанным к мачте пленником, что приговорён слушать их вечно. В них нет ничего чарующего. Как и во всяких полулюдях-полуптицах. Ветки смыслов разрастаются, я теряю первоначальную нить, и это дарует странное, колышущееся спокойствие. Словно меня незаметно уносит по волнам моря, что денно и нощно бьётся о стены моей тюрьмы. Пламя порождает угли, из углей воскресает огонь — вечный круговорот, чистейшая алхимия, змея, кусающая свой хвост… Что в тысячный раз подтверждает — мы можем существовать только параллельно. Оттеняя друг друга. Два неразрывных лика одного божества. И неважно, как оно назовётся — Чумой, Доктором, Правосудием или как-то иначе. А ты думаешь, я бы хотел в одиночку сделаться богом нового мира?.. В дверь просачивается сквозняк. Почему-то я теперь очень остро его воспринимаю. Как любой резкий звук или незначительную боль. А вот себя — почти не чувствую. Касаться собственного тела сейчас не осмысленней, чем рисовать белым по белому. Для этого слишком необходим кто-то другой, кто, словно зеркало, заново покажет мне себя. Я закрываю глаза, изо всех сил восстанавливая тебя в памяти. Постепенно под сухими, слегка шелушащимися губами проявляются мои собственные воспалённые веки. А под широкими горячими ладонями — моя собственная ссутуленная спина, которая, кажется, слишком узка для них. На плечах сжимаются пальцы. Пожалуй, чуть крепче, чем было бы на самом деле. Нет, ты не только всегда умеешь рассчитывать силу, но даже порой перестраховываешься… — Выпрямись! Хватить уже истерить. Иди и порви всех, я в тебя верю!.. — Олег… — Я просто смотрю снизу вверх, накрепко забыв, как говорить. Мне непонятным образом стыдно своей потускнелости, своих свисающих сосульками прядей, запавших щёк, а пуще всего — рук с характерными неровными полукруглыми следами. Но теперь я хотя бы всё это вижу. Твои глаза на строгом, скуластом и тёмном от загара лице внезапно чуть размываются и меняют цвет на отчётливо нечеловеческий. Проклятье, я знаю, что за этим последует. Дальше исказится голос, а потом… — Уходи! Я — ТЕБЯ — НЕ — ЗВАЛ!.. Из коридора доносятся поспешные шаги. Сквозняк окончательно гасит воспоминания, превращаясь в иссушающий пустынный ветер хамсин. Воздух ощутимо бьёт по лицу, как поднятая ветром простыня. Прямо перед глазами, где минуту назад высились выбеленные солнцем двухтысячелетние колонны и барельефы, вспухает и лезет ватными клочьями гнойное серо-жёлтое облако. Белизна рушится. Ангелы теряют доспехи. Мне больно на это смотреть — я никогда не выносил подобного поругания прекрасного. Но тут уже ничем не поможешь. Да и от меня, как от этого древнего храма, мало что осталось. Но если за руинами отыщется твой след — я благословлю эти руины.