Молодой восточный ветер

      — Армин!       Жан не привык пользоваться своим ростом и силой, но безмолвное упрямство товарища по оружию вынуждало его давить. Он испытывал долю смущения, зная, что ему это дастся довольно просто.       — Прости, Жан, это… Я не могу.       — Но почему? Я не выдам, ты знаешь меня, — он твёрдо стоял на своём. — Микаса… не последний человек для меня.       — Сейчас не время, — Армин пытался выглядеть уверенным, но, вероятно, сам хотел, чтобы Микаса сейчас не была одна.       — Прошло четыре года, Армин. С каких пор твоё время не идет?       Жан склонился над деревянным массивом столешницы и загородил собой солнечный свет. Августовский вечер, мягкий и тёплый, заливал рыжиной каменные мосты, тесные переулки, древние площади. Поскрипывание рассохшихся ставен с улицы казалось угрозой — вот-вот упадёт на голову, а изнутри — только мешало мыслям, но спасительно нарушало тишину.       — Скоро ты узнаешь сам, — Армин заметно успокоился; его утомлённый взгляд меланхолично изучал грязное стекло.       — Вернёмся к этому на берегу.

***

      Подпалённая трава мягким ворохом прокладывала едва заметную глазу дорожку через поле. Жан снял обувь и, оглядевшись, оставил её на дороге, прикрыв опавшей листвой.       — Послезавтра там и так все будут, — настаивал Жан. — Что это за место? Мне нужно попасть туда раньше и увидеться с Микасой.       Редкие золотистые пятна просачивались сквозь малахитовую завесу летних деревьев. Какая сила заставляла их каждый раз вновь обретать свой зелёный покров, если зимой должно было гибнуть всё живое? Жан усмехнулся, вспоминая, как задавался этим нелепым вопросом в детстве, слёзно отогревая дома окоченевшие ручки.       — Бей, если угодно, — холодность Арлерта, через которую сквозило отчаянием, тронула Жана. Армин хотел сказать что-то ещё, но осёкся. Приближающиеся времена ожесточили его мягкий характер, но неподдельный страх и тревога за будущее выдавали крохотного человека, который по своей обыкновенной человеческой слабости хочет одного: чтобы всё это по-настоящему закончилось.       От пролетевшей в голове мысли Кирштайн на секунду остановился. Как… Как она там? Не сошла ли она с ума в одиночестве? Не лишилась ли последнего живого в себе от опустошения? И почему?.. Почему он идёт к ней только сейчас? Что это — малодушие?.. робость?..       — Просто скажи мне, где она, — Жан с силой тряхнул Армина за плечи. — Пожалуйста. Если хочешь, мне больше других надо. И кому, как не тебе, так же хорошо понимать, что это за чувство.       Наконец перед ним выросло гигантское дерево. Оно стояло совершенно особняком, будто случайная птица обронила семечко сотни лет назад посреди чистого поля. Близ него лежал небольшой камень, поросший мхом, по которому бежала вереница муравьёв. Жан подошёл ближе и стал наблюдать, словно заворожённый: муравьи ползли строгой шеренгой, некоторые из них несли мелкие щепочки, и только одна пара выделялась из общего потока — два муравья сцепились, образуя одно тельце, и, как бы прихрамывая, старались всё же не нарушать строй.       Только спустя время он обратил внимание на надпись, выбитую на камне.       — Жан?       Позади раздался знакомый голос, только слегка приглушённый, будто доносящийся издали.       — Я думала, вы завтра…       — Да, — тут же выпалил Жан, резко встав во весь рост. — Они завтра.       Он старался не выдать беспокойства, которое теперь охватило его так же, как в кадетские годы. Микаса смотрела сквозь Жана на дальний лес, который едва виднелся на горизонте. Задумчивая, она пребывала в своём мире: бывалая угловатость движений сменилась вязкой волной, дыхание стало долгим и полным, словно во сне. Зачем она пришла сюда сегодня?       Микаса обошла гостя и села под дерево, не отрывая взгляда от долины. Последовав её примеру, Жан только сейчас заметил багряный выцветший шарф, обмотанный вокруг её шеи.       «Даже теперь, — подумал он, на мгновение стиснув зубы, — ты здесь».       Одолев сиюминутный порыв, Жан заговорил. Ему в голову, зачем-то именно сейчас, пришло воспоминание о давнем событии, которое оставило ужасающее впечатление.       — В детстве я откопал могилу своей собаки, чтобы положить туда игрушку, — он смотрел с тоской, позволяя чувству взять верх. — Это была наша игрушка, которую смастерил мамин знакомый с рынка. Верёвочный узелок.       Он нарисовал в воздухе простецкий морской узел, который тогда казался целым открытием. Сглотнув, он продолжил:       — Только сделал я это невовремя. Рано. Копнул и попал в жижу, сразу не понял… А по рукам ползли какие-то скользкие гадины, и так мерзко пахло… Мне было совсем мало лет, я убежал тайком вечером.       Микаса так же рассеянно рассматривала что-то в воздухе, только теперь её корпус был развёрнут к смурному собеседнику. Память живо вернула её к огромному беспомощному насекомому, жестокую смерть которого она наблюдала маленькой.       — Я видел только гниющее тело, в котором ничего не было от друга моего детства.       — Да, — неопределённо ответила Микаса, и голос её звучал как застланная пеленой вибрация. — Я тоже видела… И все мы.       Мысленно отругав себя за этот короткий рассказ, Жан стих. Воздух обволакивал и стягивал тишью, как морским узлом.       Вечерело. На чистом небе слабо виднелся тонкий месяц, похожий на бледный шрам. Несколько часов, и он должен был превратить сочную солнечную долину в лунную — безмятежную и прохладную. Усыпанное звёздами небо, всякий раз новое, открылось бы для кого-то впервые, для других — в последний раз. Каким бы оно стало через тысячу лет? Мерцало ли бы в таком же ледяном великолепии?       Но пока, здесь и сейчас, — солнце ещё не зашло.       Он позволил себе тронуть её отросшие волосы, как много лет назад. На ощупь они были такими же густыми и жёсткими. Теперь… Ни к чему скрывать. Осторожно, словно боясь разрушить что-то хрупкое, он подался вперёд и коснулся губами её губ. Обездвиженный, мёртвый, безответный поцелуй стоил, казалось, целой вечности.       — Тебя не должно ничего держать, — тихо произнёс он, заглядывая в её стеклянные глаза и неуверенно отдаляясь. — Он… отпустил тебя. И я тоже.       Дрожащий голос сорвался, Жан едва сдерживался, чтобы не захлебнуться застрявшим в горле комом. Внезапно Микаса перевела на него взгляд. Искра, пробежавшая в угольных глазах, изменило выражение её лица — теперь она выглядела не такой отстранённой. Глубокий взгляд и едва заметная улыбка на секунду дали Жану облегчение.       Флегматичные движения руками — и шарф оказался на коленях Микасы. Она укутала им камень и, достав из сапожка небольшой клинок, проткнула насквозь два конца ткани, надёжно закрепив в земле.       — Я не ожидала никого здесь увидеть сегодня, — повторила она с той же лёгкой улыбкой. — Но, раз так…       Она замолчала, рассматривая чёрную рукоятку клинка. Солнце подсвечивало её силуэт, отбрасывая тень на крохотный клин муравьёв. Едва сбившись с курса из-за нового препятствия, они проложили дорогу поверх него.       — Это я отпускаю вас обоих, — сказала она вдруг, — и, может, кого-то ещё.       Она сощурила глаза, просияв на миг. Тишина, едва возбудимая прохладным ветром, замедлила минуты. Прошло время, прежде чем Микаса встала и медленно побрела в том же направлении, откуда пришла — к временному пристанищу.       — Микаса! Куда ты теперь? — он повысил голос, перекрикивая поднявшийся ветер. — Как тебя найти?       Обернувшись на секунду, она сделала свободный жест рукой в сторону города. Сперва Жану показалось, будто она собиралась вернуться в восстановленную часть и остаться жить в уединении и покое, как было всё это время. Его воображение транслировало туманные картинки из невозможного будущего — такие, которые он эгоистично лелеял в душе долгие годы и которые так противоречили её жесту.       Но вскоре, провожая едва различимую фигуру девушки, он догадался: она указала чуть выше города, на горизонт.       «Куда бы я ни отправилась, это в моей воле».